— Хо-хо-хо! Гы-гы-гы! Очень поучительно!

— Так вот и терпи теперь, коль поучительно.

— А может, не поедем далёко и в «Курорте» выйдем? А там пешочком минут пятнадцать и уже на льду! Это ведь не то, что в Пески переться — от Зеленогорска ещё столько автобусом пилить. Всю душу вытрясет…

— Да, Толь, мы понимаем, что твоей измученной нарзаном душе сейчас много не надо — чуть потрясти её в душном автобусе-скотовозе, и начнёт она трубно призывать из моря Ихтиандра. Но в «Курорте» ведь только осенью хорошо бывает и с плотвой. Есть у кого-нибудь удочки для плотвы? Вот, то-то же… Так что и здесь потерпеть придётся, брат Толя!

Вскоре электричка остановилась на станции города Зеленогорска. И пока друзья оперативно выгружали свой многочисленный скарб, Димон трусцой отправился к головному вагону:

— Кто тут Георгиевич будет? Срочная телеграмма из Москвы, только что из МПС передали! Сам министр на проводе ответа дожидается!

— Ну я, только я не тот Георгиевич, который на рынке семечками торгует, а Константин Георгиевич, старший машинист электропоезда, — спесиво ответил важный дядя лет тридцати пяти, при усах и в строгой форме, выдававшей в нём чем-то особо отличившегося перед Родиной железнодорожника. Горделиво выпятив ребристую грудь, «дядя» стоял на платформе рядом с дверью машинистов и контролировал высадку и посадку всей душой ненавидимых лично им пассажиров. — И чё там меня министерство вздумало беспокоить, не даёт спокойно работать, ети его мать?

— А-а-а, опять чья-то мать тебе, ослу надутому, покоя не даёт? Ну тогда лови депешу, может научишься когда-нибудь людей уважать! — выпалил Димон, закатав в самом начале тирады свой коронный правый боковой в челюсть усатой морды лица, принадлежавшей сквернослову и спесивцу, — получите, как говорится, гражданин охальник, и распишитесь! В широко открытых перед забытием глазах железнодорожного хама мелькнуло неподдельное удивление, которое уже начало было переходить в возмущение, но в этот момент съехались шторки век. Вовремя. Не пришлось раздавать добавку. Димон внимательно пронаблюдал, как длинное, опрятное, но отчего-то имевшее неприятный внешний вид, тело Георгиевича сначала аккуратно, в три приёма, сложилось на мёрзлую платформу, а затем было комфортным волоком занесено в кабину машинистов. Последний гуманный акт был выполнен уязвлённым накануне помощником. «Вот за что я уважаю железнодорожников, так это за аккуратность» — подумал про себя Димон. Как только дверь кабины захлопнулась, электричка сразу же тревожно взвопила дурным голосом, как будто ужаленная исподтишка в толстую задницу последнего вагона гигантской осой. Электричка вздрогнула напрощанье от боли сразу всем своим зелёным и змеевидным телом и тут же ретировалась в далёкую ранневесеннюю даль. Только после этого удовлетворённый сатисфакцией Димон со спокойной душой неспешно прошествовал к своим сотоварищам: «Молодец этот помощник, правильно сориентировался в социальном конфликте, несмотря на перенесённую профилактическую обиду (а с другой стороны, чего обижаться, когда все учёные мужи вокруг твердят о пользе профилактических мероприятий?) Сориентировался, а это значит, есть хотя бы маленькая надежда на то, что не разучится уважать своих пассажиров помощник машиниста пригородного электропоезда даже тогда, когда займет в будущем высокий пост старшего машиниста электро-нано-поезда дальнего следования».

Ладно, пора двигаться дальше. От Зеленогорска вдоль побережья залива пролегает несколько автобусных маршрутов, но сами автобусы появляются на своих маршрутах с интервалом раз в два часа. Где они ездят всё остальное время никому не известно. Поэтому застать хотя бы один такой автобус на остановке Зеленогорского автовокзала — это большая удача для рыбака, но ещё не счастье. Полное счастье для рыбака — очутиться внутри автобуса любой ценой и в любом положении, но только со всем своим имуществом. Трудно представить счастливым обычного человека, упакованного в толстый бушлат и не менее тёплые ватные штаны, стоящего на одной ноге и плотно прижатого к другому такому же толстому человеку, ребристый ледобур которого, как штык, упирается в ту единственную коленку, которая не даёт сложиться воткнутой в пол автобуса ноге. Представить, конечно, очень трудно, учитывая тот прискорбный факт, что в таком положении придётся рыбаку провести более часа. А ведь это и есть полное счастье для рыбака. Теперь у него появилась некая уверенность, что до места рыбалки он сегодня точно доберётся. Да-а-а, воистину, как пелось в шлягере тех лет: «Трудное счастье — находка для нас, подвигом наша дорога…».

Вот так, с весёлыми шутками, сальными прибаутками и грубоватыми матюгами едва влезли друзья в накренившийся на одну сторону автобус, который вскоре пополз по ледяной от дневного таяния снега и ночных морозов дороге. Чрезвычайная скученность постепенно потеющих от неудобства принятых поз мужских тел настраивает пассажиров на ехидные шуточки, носящие явно выраженный гомосексуальный характер. Шуточки постепенно приводят к нездоровому, но всеобщему веселью терпящих неудобства пассажиров. Это нездоровое по своей сути веселье хорошо помогает пассажирам сохранить здоровье. Всем, кроме Толяна, непрерывно призывающего к берегу Ихтиандра из непонятно как открытого им заледеневшего окна. «Ихти-аааааааа-ндр, — поминутно зовёт он каким-то страшным внутриутробным, вырывающимся откуда-то из самой глубины души, голосом непослушного человека-амфибию. Но когда автобус останавливается у слегка обозначенных остановок, Толян тут же смачно сплёвывает на колесо и в наступившей тишине спокойным голосом вежливо интересуется у местных жителей: «Будьте так любезны, подскажите, пожалуйста, как называется ваша остановка? А-а-а, далеко ещё пилить, ндлять, сука грёбанная и т. д… Ихти — аааааааа-ндр!». С каждым десятком километров рыбаков становится всё меньше. Постепенно расползаются они по любимым клёвым местам и прикормленным ещё с зимы лункам. Для обозначения прикормленной лунки рыбаки, уходя, втыкают в неё стебли камыша в надежде вспомнить по их внешнему виду свою самую удачливую лунку месяц спустя. И, несмотря на то, что этого никогда не случается, в конце следующей рыбалки всё повторяется вновь. Это уже стало особой рыбацкой привычкой: хлебом не корми, но по завершению рыбалки дай испортить камыш.

Вскоре в автобусе уже можно сесть на свои ящики. Всеобщее веселье сменяется всеобщим сочувствием к бедному Толяну, заинедевелая голова которого безвольно болтается за окном, изредка ловя змеиным языком редко падающие снежинки и наводя ужас на немногочисленных прохожих местных жителей, бредущих куда-то ранним утром по обочине дороги: «Батюшки-светы! Покойничка стеклом защемило! Ишь, синюшный уже какой, но ещё матюкается, грубиян, а эти изуверы в автобусе хоть бы помогли ему чем!» Кто-то из сердобольных пассажиров предлагает Толяну отхлебнуть из фляжки первосортного тёщиного самогона. Толян на секунду замирает, затем резко выдёргивает голову из окна и страшным взглядом Ивана Грозного, с известной картины художника Репина, долго смотрит на мгновенно съёжившегося доброхота. Бушлат этого доброго человека вскоре начинает дымиться, и когда уже кто-то начинает отворачивать крышку термоса с чаем, дабы предотвратить пожар на борту, автобус, наконец, достигает деревни Пески. Друзья-рыбаки выгружаются и скользят по крутому обрыву вниз, до рассвета надо уже быть на своём излюбленном месте в двух километрах от берега — именно там глубина залива достигает пятнадцати метров. Толян с комфортом преодолевает склон на спине, не выпуская из рук своего рыбацкого имущества. У берега рыбаки одевают на ноги большущие бахилы от ОЗК, что придаёт им вид заплутавших во Вселенной пришельцев. Заплутавших сразу же после окончания бескомпромиссной межгалактической ядерной войны и теперь разыскивающих оставшихся в живых соплеменников. Наконец пришельцы, пережившие все ужасы и поражающие факторы термоядерных взрывов чудовищной силы, быстро выстраиваются в колонну по одному и бодрым гуськом отправляются к заветной на весь сегодняшний день цели. Замыкает заряженную на успех колонну самый уставший от проникающей ядерной радиации и жесткого рентгеновского излучения «пришелец» по имени Толян. Еле передвигая ноги по бугристому снегу, скрывающему лёд залива, он волоком тащит за собой ледобур и рыбацкий ящик, тогда как свесившийся из-за спины на грудь рюкзак нещадно хлещет его по щекам своим верхним клапаном. Но упорный герой не обращает на это ровно никакого внимания и нервно, но, в конце-концов, поступательно продвигается вперёд. Честь и слава героям, мучительно умирающим от воздействий пагубных излучений, но не сдающимся ни при каких обстоятельствах!