Слесарь-инструментальщик с прославленного трудовыми подвигами Обуховского завода с года на год ожидал получения отдельной квартиры. При получении квартиры слесарь мечтал врезать в дверь каждой комнаты по замку, выдать каждому члену семьи по ключу и установить график посещения жильцами отхожих и других мест общего пользования. При этом слесарь мечтал составить график таким образом, чтобы не видеть домочадцев годами. Однако ожидание квартиры длилось уже пятнадцатый год, и нервная система слесаря была истощена до предела. Слесарь раздражался по каждому поводу, а когда повода не было, его начинал раздражать сам факт отсутствия повода. Пребывая в раздраженном состоянии, слесарь обычно громко сквернословил в общественных местах. Это беспардонное слесарево поведение обычно глубоко возмущало окружавших его правильно воспитанных ленинградских граждан и те интеллигентно, но часто били его по лицу. Впрочем, возмущённые откровенным сквернословием слесаря из-за своего нежного воспитания ленинградские граждане иногда неожиданно вспоминали, что избиение раздражительных пролетариев противоречит социалистической законности, и вызывали милицию. Но пока милиция ехала на осквернённое слесарем место, граждане срывались (ведь слесарь не прекращал сквернословить в ожидании стражей советского правопорядка) и временно забывали о своём хвалёном воспитании. Находясь в забытии, они всё равно били пролетария по его ороговевшему лицу. А потом пролетария била милиция. Но милиция не любила оставлять следов и била гегемона общества по в меру пропитым почкам. В конце концов, эти ежедневные избиения с приводами в милицию сильно надоели слесарю, и он решил объявить войну своей раздражительности. И, как говорят в современных голливудских фильмах: «Он сделал это! Е-с-с!» Объявив по всем правилам дипломатической науки войну своей мучительнице-раздражительности, слесарь каждый вечер, уже на вполне законно-лечебных основаниях, пытался утопить эту мерзавку в дешевом вине. Но шельма тонуть никак не хотела и, выпорхнув, словно джин из очередной выпитой слесарем бутылки, тут же вцеплялась в жиденькие волосёнки его хромоногой жены. Слесарева жена в такие неприятные минуты принималась суетливо перемещаться по комнате и амплитудней, чем это было обычно, припадать на укороченную ногу. Во время своих утиных перемещений эта и без того шумная и дурная баба истошным голосом распространяла вцепившееся в неё мужнино раздражение, на все близлежащие окрестности. В течение всего периода пребывания в этом состоянии она никогда не ленилась зверски избивать не рассчитавшего свои способности к усвоению алкоголя слесаря. Вскоре слесарю надоело и это. Дабы избежать впредь подобных оскорблений действием со стороны дурной бабы, слесарь стал пускаться на различные хитрости и изобретать всяческие уловки. Для их описания потребуется отдельная книга. Может быть, она и будет когда-то и кем-то написана. Хотелось бы. Это был бы мировой бестселлер. Здесь же приведем лишь один из многих тысяч изобретённых слесарем приёмов борьбы с раздражительностью. Суть приёма состояла в следующем. В выходной день слесарь тайком от жены закупал бутылки с хмельным напитком, называемом в народе «бормотенью» (иногда этот напиток в народе называли ещё и «шмурдилой»), и прятал их в промежутке между двойными входными дверями. В этом промежутке члены коммунального сообщества хранили всякую хрень, которую им стыдно было занести в жилую комнату. Каждый из членов хранил свою особую, присущую только ему хрень, на специально выделенной ему общим собранием жильцов полочке. Вот на такую полочку и прятал слесарь бутылки с хмельным «плодово-выгодным» напитком (так народ прозвал то подобие вина, на бутылке с которым всегда красовалась надпись: «Вино. Плодово-ягодное». Дело в том, что народ давно понял, что ягоды в изготовлении этого пойла не принимают никакого участия, а участвуют в изготовлении только некие ещё не до конца сгнившие плоды. Поэтому, отдавая дань справедливости, слово «плодово» осталось в этом фольклорном выражении, а слово «ягодное» было заменено на слово «выгодное» из-за сказочной дешивизны продаваемого пойла и обилия в нём хмельных градусов). Покупать другие горячительные напитки для ежедневной борьбы с раздражительностью без катастрофического ущерба для бюджета семьи слесарю, как сознательному трудовому элементу, было не по карману. Эту трогательную сентиментальность пролетариата когда-то заметил наш великий бард и отметил в своей песне: «Мои друзья хоть не в «болонии», зато не тащат из семьи. А гадость пьют из экономии, хоть по утру, да на свои…».

Но наш слесарь с утра обычно не пил. Иначе его бы не понял строгий трудовой коллектив Обуховского завода. В этом случае коллектив мог подумать, что слесарь превратился в хронического алкоголика, и тут же вышвырнул бы его из очереди на квартиру. Конкуренция в очереди была очень высока, поэтому напиваться слесарю приходилось с вечера. Как же это было возможно? Ведь жена могла ещё на пороге определить его пьяное состояние и тут же вышвырнуть пособника «зелёного змия» на промозглую ленинградскую улицу. Ночёвка в подворотне слесарю не улыбалась. Поэтому, придя в будний день с работы, слесарь бесшумно открывал наружную входную дверь и так же беззвучно извлекал из кучки хрени, хранящейся на его индивидуальной полочке, тщательно замаскированный пузырёк. Пузырёк имел стандартную ёмкость в 0,75 л. и так же, как и его содержимое, получил своё народное прозвище — «огнетушитель» (иногда этот сосуд в народе называли ещё и «фуфырём»). Далее, соблюдая конспирацию, слесарь обычно поднимался по лестнице на полэтажа выше уровня своего проживания и, примостившись на подоконнике, нетерпеливо срезал ножом полиэтиленовую пробку. После этого он спрыгивал с подоконника и ещё некоторое время стоял, сжав в ладони горлышко «огнетушителя» и широко раздвинув ноги. При этом его располневший пивным животиком корпус совершал движения очень близкие к круговым. Со стороны могло показаться, что всё это действо означало некую увертюру перед началом шаманского танца, а на самом же деле слесарь готовился к выполнению особого приема, называемого в народе «винтом». Через некоторое время он доводил напиток до требуемой для выполнения «винта» турбулентности, а затем резко опрокидывал «огнетушитель» над широко открытым горлом. Убивающее слесареву раздражительность содержимое «фуфыря» винтом вворачивалось в отверзый пищевод. Сопровождаемое водопроводными звуками процесс, заканчивался буквально через несколько секунд, и теперь слесарю надо было очень сильно поспешить. Спешить, дабы не успел подняться из недр слесарева организма предательский запах поглощённой «шмурдени», а самое главное для того, чтобы его пролетарской головой не успел овладеть коварный хмель. Как мы уже отмечали, во хмелю слесарь был буен до чрезвычайности. Знал за собой этот грех и сам слесарь. Поэтому он сразу же после исчезновения последнего витка поглощаемого напитка стремился попасть домой. Для этого он тут же выбрасывал (исключительно для соблюдения правил конспирации) пустой «огнетушитель» в окно, непременно стремясь попасть им в голову незнакомого ему прохожего (в качестве положительной черты характера слесаря, всё той же справедливости ради, необходимо отметить, что он никогда не бросался пустым «фуфырём» в головы соседей, знакомых, женщин и детей. Нет, он этого никогда не делал, исключительно из-за морально-эстетических соображений). Совершив бросок и убедившись в своей точности, доведенной годами тренировок до подлинного совершенства, слесарь кубарем скатывался под двери коммунальной квартиры и недрогнувшей рукой решительно вставлял ключ в дверной замок. Открыв дверь, он с деланной неторопливостью утомлённого от созиданий пятилетки работяги заходил в квартиру. На пороге слесаревой комнаты его, ещё абсолютно трезвого и слегка пованивающего машинным маслом, встречала в одно мгновение осчастливленная жена. Охваченная нежданной радостью, она, не обращая внимания на хромоту, тут же вприпрыжку неслась на кухню разогревать полагающийся слесарю ужин. Тем временем вернувшийся домой трудовой элемент усталой походкой молча прошаркивал в комнату и, не обращая внимания на слабый протест изображавшего подготовку к урокам двоечника-сына, на полную мощность включал звук телевизора, после чего расслабленно плюхался в стоявшее перед телевизором кресло. В такие дни прискакавшая минут через пятнадцать с кухни жена обычно заставала своего мужа пьяным не то, чтобы «в стельку», «в сосиську» или даже, на худой конец, в «сиську», нет. Эти определения не отражают реального состояния дел. Объективно оценив ситуацию, нельзя было сказать, что её законный супруг был пьян в «жопу» (в этом состоянии ещё сохраняется некая функциональность в виде сокращения ягодиц и изменения размеров анального отверстия) — он был пьян, что называется, в самое настоящее и безвольное «говно» неизвестного происхождения. И вот этот пьяный, с позволения сказать, муж, пьяный, так сказать, в сотрясающее своими оттенками нормальную человеческую психику «говно», уже громко и беззаботно храпит в кресле, глуша звуки соревнующегося с ним телевизора. Вокруг храпящего постепенно формируется плотное облако испарений с запахом догнивающих плодов. «Батюшки светы, кода ж он, окаянный, успел-то? Пришел ведь тверёзый… И без запаху… Не могла же я так ошибиться… За столько лет вроде бы все его алкашеские повадки-то изучила… Может что-то новое изобрёл, шельмец? — недоумевала жена, в тихой грусти поедая мужнин ужин, — надо бы в следующий раз этого козла потщательней как-то обнюхать да попытать с пристрастием».