– Латышский поэт, да?

– Да. У него есть такие строчки… По-русски будет примерно так: «Ах, осень, ах, моя голубушка, вы слишком увлеклись переселеньем и отправили в теплые края любовь»… Глаза ее стали печальными и, как показалось Мартыну, – влажными.

Тут Мартын возьми да и выпали безо всякой подготовки:

– Я люблю тебя!

– Ох! – вздохнула Дзинтра. – А нашу любовь осень не отправит в далекие края?

– Не отправит, – сказал Мартын. – Кто ж ее куда-нибудь отправит, если она возвратила меня к жизни?

– Какой ты милый!

Да что же это такое! Что она ни скажет, – Мартына, словно жаром обдает.

Тут он задал совсем уж глупый вопрос: Мы будем вместе спать? Дзинтра засмеялась:

– А зачем же я тебя украла из твоего госпиталя?

Она потушила свет, чтобы Мартын не стеснялся раздеваться. Через несколько секунд они уже лежали в постели. Рука девушки определилась между ног возлюбленного.

– Какой большой и горячий, – прошептала она. – Войди в меня скорей. Я хочу, хочу, хочу!

На этот раз Мартын стал останавливать подругу:

– Подожди немного, я хочу сначала увидеть тебя руками.

– О. боже!

– У меня мало рук. У меня только две руки. Они не могут сразу…

– А глаза могут?

– Глаза – могут! – выдохнул Мартын.

– Так смотри же на меня, Мартын! – с несвойственной ей запальчивостью воскликнула Дзинтра и, скинув халат, стала медленно поворачиваться перед Мартыном, легкими движениями лаская возбужденное тело. – Смотри, смотри на меня, я вся твоя, вся без остатка.

И Мартын заплакал.

Суровый морской вояка, мамонт, можно сказать, нарезной артиллерии, заплакал горячими слезами от переполнявшего его чувства, от невозможного чувства взаимной любви. Любовное соитие продолжалось недолго. Силы скоро оставили молодого человека, едва вернувшегося чуть ли не с того света.

– Какая я нехорошая! – всполошилась Дзинтра. – Думаю только о себе. А тебя же надо накормить, раненного!

И принялась кормить приготовленными заранее продуктами – шпротами, паштетом и глазированными сырками. Кофе наливала из термоса и белила сливками. Да что это сделалось с капитан-лейтенантом? Он плакал и смеялся, смеялся и плакал, как маленький. И Дзинтра протянула ему чистое полотенце – вытирать лицо.

Бравый готовился к приезду жены и дочки – делал в квартире большую приборку.

Шум пылесоса заглушал звонок, и Бравый расслышал его только с третьего раза. Выключил бытовую технику, открыл дверь.

– Елизавета Макаровна? Добрый день!

Да, это была Лиза. Глаза ее сияли. Не обратив внимания на официальность приветствия, она порывисто, не снимая уличной обуви, устремилась к Бравому и уткнулась лбом в плечо разгоряченного работой мужчины. Бравый стоял неподвижно, словно каменный, но она и этого не замечала. Наконец, заглянула в черные, как у цыгана, глаза:

– У нас с тобой будет ребенок.

Теплая волна поднялась откуда-то из недр организма, готовясь полностью овладеть замполитом. Подняться-то поднялась, но овладеть не успела, наткнулась на команду, которую мысленно подал себе офицер. Команда была такая:

– Стоять, Юра!

И неподвижное тело отвердело еще больше, и глаза посветлели от вызванного по тревоге равнодушия.

– Стоять!

Лиза отпрянула от него, не встретив ответного движения.

– Ты не слышишь меня?

– Я слышу вас.

– У нас будет ребенок.

Бравый ответил спокойным, почти доброжелательным тоном:

– У вас будет ребенок, Елизавета Макаровна.

С нажимом на «у вас».

Что тут можно сказать?

Если бравый сумел взнуздать себя, остановить порыв ликования, то и Лиза не кинулась в женскую истерику. Взяла себя в руки. Посмотрела на недавнего любовника тяжелым взглядом и промолвила только одно слово:

– Хорошо.

Самому Бравому казалось, что это не он, а кто-то другой, одетый в парадную форму при кортике, произносит ровным голосом:

– Поздравляю вас с будущим прибавлением. И мой вам совет: обязательно съездите, навестите мужа. Обрадуйте его. Добрая весть пойдет ему на пользу.

Только глаза выдавали ту бурю, которая бушевала в ее душе. Они расширились и, кажется меняли цвет: цвет отчаяния, цвет негодования, цвет презрения. Только глаза. Не губы. Губы же разомкнулись только для того, чтобы еще раз произнести:

– Хорошо.

Она ушла. Бравый отправился в ванную и принял душ. Поскольку приборка была уже закончена.

Офицеру история болезни выдается на руки под расписку. Вот она, история. Вот предписание. Вот проездные документы. Вот и последние напутствия лечащего врача. Вот поезд до Риги. В Риге – пересадка. На перроне Мартын кутался в дождевик и молчал. Осень между тем разбушевалась, размахалась мокрым порывистым ветром. Мелкий дождь стучал по капюшону прорезиненного плаща и по зонтику над головой Дзинтры.

– Почему ты молчишь, Мартын?

Мартын поерзал плечами под плащ-накидкой.

– Мы так любим друг друга, Мартын, мы так сильно любим Друг друга, – продолжала Дзинтра. Ей пришлось усилить голос, чтобы перекричать ветер. – Не бросай меня, Мартын! Этого нельзя делать! Этого никогда нельзя делать!

– Моя жена беременна, – вдруг буднично произнес Мартын.

– Ну и что? – уставшим голосом проговорила Дзинтра. – Мы с тобой, ведь, тоже люди! Мы люди. Райнис сказал: «Теряя друг друга, теряем себя». Сами себя теряем.

Подали поезд. Мартын механически обнял Дзинтру и полез во внутренний карман за билетом. Дзинтра не пошла с ним в вагон. Она молча смотрела на плачущие под дождем вагонные окна, не замечая того, что стоит в луже, в одной из многочисленных перронных луж, и туфли ее полны воды. Ночью у нее поднялась температура, заболело горло, из глаз и носа текли нескончаемые ручьи. Лицо опухло. То ли от слез, то ли – от насморка. Утром она не пошла на работу и вызвала участкового врача.

«Озаренный» проходил ходовые испытания, одновременно готовя боевые задачи. Мартын с головой окунулся в службу. Его каюта превратилась в настоящий штаб. Старшины команд, сменяя один другого, отчитывались (докладывали, докладывали! Лаконичный военный язык вытеснил из головы штатскую терминологию) о выполненных заданиях и получали новые. Мартын заново сдал командиру экзамен на допуск к несению ходовой вахты, и в море не слезал с мостика. Корабль после ремонта восстанавливал боевое слаживание.

Пошли стрельбы.

Служба крутилась.

Время летело.

На берег Мартын не сходил, уступая свою очередь товарищам. Жизнь как будто разделилась на две части. Одна часть – служба, и в ней – жизнь. Другая часть – непробиваемая тоска. «Теряя друг Друга, теряем себя». Додумался же человек десятилетия назад до такой простой истины! Мартын себя потерял. Превратился из человека в функцию. Он был единственным офицером на корабле, у которого в каюте отсутствовали какие бы то ни было фотографии. Стол, покрытый оргстеклом, был свободен от следов личной жизни своего хозяина. Только на полке рядом с уставами и наставлениями пристроился тоненький томик стихов Яна Райниса в русских, конечно же, переводах. После успешных стрельб артиллерии главного калибра с Марьына сняли выговор. Командир объявил об этом в кают-компании при офицерах. Товарищи пожимали ему руку, дружески похлопывали по плечу. А уж замполит-то Бравый улыбался на все тридцать два зуба, давая понять, что снятие взыскания произошло с его подачи. Поздравил горячо, потряс руку сверх нормы и сказал, не убирая улыбки – Зайдите ко мне, Мартын Сергеевич.

Мартын кивнул:

– Есть!

Замполитовская каюта располагалось напротив кают-компании. Мартын зашел, аккуратно затворив за собой дверь.