– Да за что же? Она помолчала.

– Понимаешь, мне двадцать семь лет…

– Никогда бы не дал! – бухнул Юри. Она отмахнулась.

– Не в этом дело! Я инженер. Работу свою люблю, Таймыр люблю, уезжать не собираюсь. А замуж здесь не выйти.

Юри стало не по себе немного. Не собирался он пока жениться. Что не собирался, то не собирался.

– Да что ты приуныл? – она засмеялась – хорошо, открыто, легко. – Я и сама замуж не хочу! А ребенка хочу. Ну вот, я всех в поселке перебрала, вышло так, что-ты. Ты – самый непьющий. А мне ребенок здоровый нужен.

И опять Юри стало не по себе. Ребенок? Это как – ребенок? Его – как ни крути – ребенок. А может, он не хочет, что ж его-то не спросили?

Но возмутиться не посмел: очень уж у нее глаза были ясные в этот момент – как тут возмутишься? Спросил только осторожно:

– А может, не получилось еще ребенка?

– Ну прямо – не получилось, – засмеялась Ирина. – Я уж постаралась, чтобы получилось.

– Ладно, – насупился Юри и сказал невпопад: – Я, выходит, здесь третий лишний.

И собрался уходить.

– Ну что ты, какой ты лишний? Ну что ты! Мы же люди, а не машины.

– Вот именно, – оживился Юри, – не машины.

– Вот и ходи ко мне до рейса.

И Юри стал приходить, и Ирина, казалось, была ласковее и добрее, чем прежде.

И проводила его до самолета.

Вернувшись в Пярну, Юри затосковал. Жил у матери, работать пошел на стройку, стал каменщиком, сдал на штукатура. Казалось бы, чего еще? Природа роскошная, пляж необъятный – чего же еще? Летом – действительно, ничего. А зимой, как только первый припой схватит прибрежные мелкие воды, накатывала тоска. Лед, да не тот, снег бедноватый, ветры какие-то безголосые. Юри помотал, помотал головой, да и женился на культурной девушке Марет из стройуправления. Без любви. То есть по расчету. Расчет был на то, что культурная девушка Марет и семейные заботы отвлекут, прогонят тоску.

Не отвлекли, как Юри ни старался. Ремонтировал, красил, штукатурил, крышу перекрыл. Дом. Летом отдыхающих пустили– деньги пошли. Марет вещи любила, культуру быта. Культурная девушка. Умела дорого одеваться. А детей не хотела, говорила – рано.

Нет, она и Юри покупала вещи: свитер купила, кожаный пиджак, джинсы – Юри у нее выглядел тоже вполне культурно.

Когда Юри ушел обратно к матери, Марет сильно-то не огорчилась: ушел и ушел. Вернется, куда денется!

Юри и вправду возвращался время от времени, а потом опять уходил и тосковал все больше. И Таймыр уже казался ему землей обетованной, и странное любовное приключение без любви подернулось романтической дымкой, и он стал думать, что зря тогда не «продлился», может быть, и возникло бы это воспетое известными певцами чувство, которого он, к сожалению, не изведал, но к которому стремился всей душой.

Одним словом, Юри снова завербовался на Таймыр.

Опять была зима, опять «мело, мело по всей земле, во все пределы». Юри нашел в сенцах веничек, обил с себя снег. В голове билась подхваченная недавно песня:

Постучал нерешительно, потом – погромче, дыхание перехватило от волнения. «Вот и любовь, – мелькнуло. – Вот и она».

Дверь распахнулась широко. На пороге стоял здоровенный парень в спортивном костюме и домашних тапочках.

– Влип, – подумал Юри.

– Вам кого?

– Да вот… Иру… Тут жила раньше…

– Ира! – заорал парень, – к тебе!

– Что же будет, – лихорадочно думал Юри, – что говорить-то? Этот – наломает!

А Юри драку не любил. Что не любил, то не любил. И тут он увидел Ирину. Как увидел, так и обомлел, как говорится, потерял дар речи. Не потому что – хороша была, женственная, чуть располневшая, в ярком заграничном халате, а потому что к ноге ее прижалась девочка – годовалочка, пухлая, беловолосая, в стираном байковом платьице, коричневых колготках в рубчик – прижалась и смотрела на Юри с любопытством ясными, как у матери, глазами. И Юри твердо решил ничего не говорить, стоять и ждать развития событий. Да и захотелось бы – не смог – потерял, как было сказано, – дар речи, ощущал только сухость во рту, и все.

А Ира закричала радостно:

– Юри!

И еще радостнее:

– Вася! Это и есть Юри Ули из Пярну, Катькин папаша!

– Вот как! – захохотал Вася. – Так чего ж ты молчал! Заходи, давай, раздевайся!

И крепко пожал Юри руку.

Пронесло!

А Вася и бутылку достал, и закуска, естественно, нашлась в семейном-то доме, и пошло застолье, и Юри дали девочку подержать, она сначала испугалась, потом привыкла, ползала по нему, теребила воротник, слюнявила шею.

– Чувствует, от кого произошла, – смеялся уже захмелевший Вася. – Ну, будем. За тебя. Хорошую девку сделал. Потом Вася сказал:

– Ты вот что… Ребенок все-таки твой. Так что если что, ты не стесняйся, приходи цацкайся. Мы же люди. Можешь погулять с ней когда… – Он выпил, крякнул и подмигнул Ирине. – А мы себе еще настрогаем!

И никакого подвоха, вот в чем дело-то! Тут Юри благородно заговорил о деньгах.

– Еще чего удумал! – вмешалась Ирина.

И Вася поддержал ее:

– Еще чего удумал! Подарки – делай, примет, твоя дочка-то. А записана на меня, так что – никаких. Да что мы не заработаем на детей?! На Таймыре-то?

И Юри стал приходить «цацкаться» с Катькой, и сильно Катьку полюбил, и была эта любовь со взаимностью.

Такую историю рассказал на одном из бесконечных перегонов сорокалетний пярнуский парень Юри Ули, и мы слушали и охали и пили бесконечный чай, и никто не уходил в тамбур курить – всем было интересно, чем кончится.

А он крутил крупной головой и все оттягивал концовку, продлевая удовольствие владения общим вниманием, и, наконец, хитро подмигнув, заявил:

– Только что мы с дочкой совершили путешествие по Волге в каюте «люкс» – вот такое дело. Я ей давно обещал – в честь получения паспорта. Вот она получила… и фамилию взяла – Ули. И отчество мое.

Он достал из потертого бумажника новенькую фотографию.

– Вот – Катька, если интересно.

Всем, конечно, было интересно: и фотография миловидной девочки и надпись на обратной стороне…

Мы ехали на БАМ…

Теперь, одиннадцать лет спустя, мне кажется, что вся наша компания объединена была общим каким-то томлением: кто бежал от несчастливых личных дел, кто был в каком-то неясном поиске…

Наверное, это не совсем соответствует истине, были у народа и практические соображения, но сегодня они забылись, а откровения помнятся.

Сереже было тридцать лет. Он работал водителем заводского автобуса на заводе «Вольта». Работа неплохая: не однообразная, заработок был – триста. Хороший заработок в семьдесят восьмом году.

Так куда же ты, Сережа?

Сережа прямо сказал:

– От жены сбежал, нет мочи.

– А что такое?

– Тряпки. Тряпки и тряпки. И все.

– Ну, а к тебе-то она как?

– А не замечает, как пустое место. И ночью каждый раз… Как милостыню выпрашиваю. Самому стыдно, другой раз плюнешь – а куда деваться? Вот – завербовался.

Как было сказано, мы в Иркутске застопорились, ждали «Комету», не обошлось без ресторана, и Сережа после ресторана, как говорится, не вернулся на свою базу. Базой для нас было общежитие строительного техникума, и Сережа в общежитие ночевать не прибыл. Его увела милая хрупкая сибирячка, смуглая, чуть раскосая – явно с примесью бурятской крови.

Уже на теплоходе он сказал мне:

– Нашел.

– И что же ты нашел, Сережа?

Сережа насупился: стеснялся говорить высокопарно, а без значительных слов тут было не обойтись.

– Понимаешь, она меня желала. – Поднял голову, посмотрел мне прямо в лицо. – И благодарила, понимаешь?

Что здесь было не понять!

– И что, Сережа?

– Уеду я с БАМа. К ней. Я бы и сейчас остался. Да ведь сейчас нельзя?

– Нельзя, – сказал я. – Я должен всех довезти до места.

– Знаю.