И он стал надевать обратно свои ботинки, и тщательно вывязал бантик, так, как делал всегда: сначала обычный узел, потом сложил ровные петли и выстроил узел с ними. Развернулся. Ушел, дверь хлопнула и открылась снова, потому что замок не защелкивается самостоятельно, и его надо закрывать вручную. Я подошла, закрыла. Рухнула на ту же табуретку. На ней минуту назад сидел Любимый.

Внутри, где-то начиная от ключиц и до пупка, было кисло и грузно, казалось, что меня заставили проглотить железных гирек с выпуклыми цифрами, как у торговок на рынке. Я потрогала шею. Несколько гирек не пропихнулись в горло, и находятся тут.

Вскочила и побежала в уборную. На коленях перед унитазом попыталась извергнуть железные гирьки с выпуклыми цифрами, но выплюнула только питьевой йогурт и слоеную булочку с вишневой начинкой.

Осталась сидеть в туалете, плиточный пол теплый, а стена — холодная, прислонила к ней лоб и стала думать.

Ну, и что же я, по-твоему, могла придумать, дорогой мой молескинчик? Правильно, вариантов нет: мой Любимый одновременно является Любимым Барыни, так вот откуда у него частенько образовывался излишек денежных средств, так вот кто оплачивал дорогостоящую Мымру Петровну, вот кто автор брендовых пуховиков, ремней и ботинок за три тысячи фунтов этих, как их, стерлингов.

Да, смешно. Барыня умная, наверняка она не случайно всю эту шнягу со мной затеяла, и чего-то такого хочет. Вот только чего? [t46]

Я тщательно завязал шнурки. Хлопнул дверью. Этой идиотской железной дверью с тяжелыми задвижками, с броней из крупповской стали.

Баммм.

Теперь они знают всё про своего альфа-самца. А-л-ь-фонса в итальянских ботинках ручной сборки и в горчичном пиджаке. Своего Любимого. Своего Его.

Странная штука любовь. Ты можешь любить кого-то, а он может не любить тебя, и у вас может быть секс, а может и не быть. Или — иначе: тебя может любить кто-то, а ты его — нет, и этот кто-то не может заниматься сексом с кем-то другим, а ты можешь. Или: тебя могут любить сразу двое, причем кто-то будет покупать тебе итальянские ботинки, а кто-то другой — поедать на кухне чипсы "эстрелла", и ты не будешь любить никого, и все равно секс у вас будет. Спрашивается, нахрена тогда вообще любовь?

Это я так размышляю, мой ангел, спускаясь пешком по лестнице и стуча зубами от злости. Поэтому и мысли выходят такими многоступенчатыми. Да и не мысли это вовсе. А просто стучание зубами.

Хлоп! Это дверь на улицу.

Да, любовь — странная штука. Я много читал об этом. Любовь — это не спать ночью, прислушиваясь к ее дыханию, и пытаться отгадать, что ей снится. Любовь — это самому проснуться от прикосновения, и сделать вид, что спишь, и постараться не хрюкать от смеха, пока тебе щекочут подмышки, живот или то место, где у щенков бывает хвостик, и самому чувствовать себя счастливым щенком. Любовь — это щенячье счастье. Я был в этой жизни одиноким волчонком, голодным псом, сорвашимся с цепи кобелем, да и порядочной сукой бывал, чего уж там, — но ни единой минуты не успел побыть счастливым щенком.

Я не люблю их. Я никого не люблю. Я никого не люблю с тех самых пор, как в мою память врезалась самая первая картинка, первая и последняя из тех, что остаются в нашей памяти навсегда. Ты был еще совсем маленьким, мой ангел-хранитель, и мог не запомнить. Но я-то видел.

Мне было два с половиной. Или три. Я вижу и сейчас: большой и шумный человек, которого я боялся, вошел в ванную комнату, где был большой и теплый человек, которого я любил. Большой и шумный был отчего-то тихим и злым. Он нес в руке большую тихую злую лампу, ярко горящую, которая однажды обожгла меня, когда я хотел узнать, обжигает она или нет. Большой и шумный, который был теперь тихим и злым, ударил этой лампой большого и теплого человека, который сидел в теплой воде, с большим круглым животиком, в котором, как мне сказали, готовится для меня братик или сестричка (я всегда мечтал о братике или сестричке). Большой и теплый человек закричал. Он кричал и бился в теплой воде, и почему-то летели искры, а потом везде выключился свет. А потом, когда большой и шумный человек ушел, не заметив меня в темноте, я подошел к ванне, встал на цыпочки и сунул руку в теплую воду. Мне хотелось помочь маме выйти. Но она не выходила. Я поискал ее руку и нашел. И потянул на себя. Мне показалось, что она легонько сжала мои пальцы — вот так. Я не удержал ее руку, и она скользнула под воду. И тогда я тихонько заплакал. А потом громче. Люди выходили из своих комнат и спрашивали: что случилось, почему погас свет? Я хотел им рассказать про большую злую лампу, но не смог, потому что все время плакал.

Может, все было и не так. Но в моей памяти живет именно это.

Я никому никогда ничего не рассказывал. Только тебе, мой ангел-хранитель. С тех пор ты почему-то не разрешаешь мне самому мыться в ванне, допуская только в душ. Ты заставляешь меня дрожать от необъяснимого страха, когда кто-нибудь тянет меня к себе в ванную сквозь приоткрытую дверь. Или даже просит принести полотенце — белое, махровое. Наконец, ты делаешь так, что меня охватывает тихий ужас при виде беременной женщины рядом. И вот это уже вовсе необъяснимо.

Необъяснимые вещи наполняют меня. То есть, я сам себе не могу их объяснить, не говоря уж о других.

Однажды, угостив мелкую текилой со льдом, я неожиданно нажрался и сам. Кажется, накануне кто-то занес мне полкоробки халявной "саузы" после презентации "Фольксвагена". Да, это был Антоша из СМОГа, длинноволосый чувак в кожаных штанах, похожий на ковбоя из "Горбатой Горы", открытый гей, что совсем не странно. Вот его-то халявная "сауза" почти без закуски и сыграла с нами невеселую шутку.

На второй бутылке я ставил ей лучшие песни из моего детства. Из самого позднего детства, когда на ромиковы доллары я купил видеомагнитофон. Итак, я ставил ей клипы из "iTunes", на большом экране: "Smells like teen spirit" с тобой, мой белокурый ангел, в главной роли. Или еще: как взрослый лысеющий парень вспоминает первую любовь, девушку с шотландским именем "Kayleigh". И еще одну странную песню Bjork. Вот, — говорил я ей. Это все — я. И здесь, и здесь, и даже здесь. Понимаешь?

Она не понимала. "Любимый, — говорила она. — Ты такой смешной, ага. Как можно было это слушать, вообще какая-то древность, восьмидесятые". Я не спорил. "А что тебе поставить?" — спросил я. Она беззаботно улыбнулась, пожала плечами. "Ну-у, давай что-нибудь… где тупо весело… где, помнишь, девчонка своему парню, диджею, подсыпала слабительное? — тут она наморщила лоб, поглядела на меня. — Или нет. Давай лучше что-нибудь грустное. Помнишь этот старый клип, с розочкой?"

Спьяну я даже не врубился, о чем она. А она пошарила в списке и нашла — Ника Кейва и эту тетку, Кайли, — и их убийственную балладу про Дикую Розу.

Где он топит девушку в ручье. Предварительно огревши по голове камнем. А она описывает впечатления.

Я попробовал встать на ноги и снова сел.

Заскрежетал зубами.

А потом выложил мелкой все, сбиваясь и глотая слезы.

Я говорил долго. Будто исповедовался. Поднимался на ноги, пошатываясь, прохаживался по комнате. Едва не обрушил телевизионную панель. То и дело наливал (только себе) и глотал эту дрянь, зажмурясь, как водку. Я рассказал даже про Лидию, смеясь сквозь слезы и качая головой. Про то, как принудительно лишился девственности. Не дошел только до Ромика.

Да, она слушала внимательно. На глазах у нее блестели слезинки. Я почти любил ее в эту минуту. Да что там: действительно любил. Как никогда и никого. Маленькую нежную девочку из Сызрани.

Она облизнула губы.

"Я так люблю тебя, — сказала она тихонько. — Мне так хорошо с тобой. Ты… мой Любимый".

Я был почти счастлив.

Уселся рядом. Взял ее за руку.

"Я тоже тебя очень, очень…" — начал я.

Она уронила голову мне на плечо. Закашлялась. И ее вырвало.