И я сквозь рыдания выкрикнула:

— Она не старуха!

— Кино, — покивал головой Любимый, — классика жанра. "Статистика, Новосельцев, это наука, она не терпит приблизительности…"

И тут он смял салфетку и кинул в меня. Просто швырнул. А салфетка не долетела, она же бумажная. Салфетка в полете расправилась и спланировала на Барынин пол из рыжей плитки. Какого-то черта мне понадобилось, дорогой дневничок, радостно засмеяться и сказать:

— Недолет!

И тогда Любимый просто рассвирипел. Он схватил свой стакан, с нем даже немного плескалось еще ценного алкоголя, и запустил мне в голову. Я как-то додумалась уклониться, и он просто разбился об стену и засыпал меня осколками, их было много. Непонятным образом порезалось плечо, и чуть ниже рука порезалась тоже. Я растерялась, я жутко боюсь крови и всего такого, и если у меня берут какие-то анализы, зажмуриваю всегда глаза изо всех сил. А тут рука, и еще — ужас! — целый кусок стекла торчал чуть повыше локтя. Наверное, это меня окончательно добило, потому что дальше я ничего не помню.

Помню этот стеклянный оковалок в собственном теле — а потом ничего. Потом — помню уже Барынин кабинет, себя на диване, рядом Леша стоит и улыбается.

— Доктора вызывали? — спрашивает.

А потом робко, как не у себя дома, зашла Барыня, она взяла сына за руку и спросила, будто меня тут как бы и нет:

— Ну, она в порядке?

— В полном, — весело ответил Леша, — в полном…

Подмигнул мне и вышел. И вот тогда Барыня меня удивила. Она вытащила из кармана джинсов эти самые ключи с брелоком-сердечком, и протянула мне:

— Знаешь, я буду ближайшие дни довольно занята… Двадцать пятого открытие рождественской выставки и у меня масса заказов подвисло… Ну, ты помнишь.

Я кивнула. Помнила.

— И я вовсе не хочу, чтобы ты сидела с утра до вечера взаперти. Тебе надо двигаться, дышать. Алеша сказал, давление у тебя низкое очень. В общем, освой, пожалуйста, ключи… Для мобильности и свободы передвижения…

Я тупо молчала, потому что не знала, что сказать. Она тоже, наверное, не знала. Резко встала, погладила меня по руке, залепленной лейкопластырем, и ушла, закрыла дверь неслышно.

А я осталась, устроилась за столом, не расставаясь с эмалевым черным сердечком брелка.

Я просто охренел. Я взбесился. Они все издеваются надо мной. Просто издеваются. Меня выставили на посмешище, и кто? Похотливая старуха и маленькая сучка, которая только и знала, что плющиться по чужим постелям! Она еще шутит надо мной. Недолет! Я знаю, что она имеет в виду. Я — недолетчик. Недо-Сент-Экзюпери, мать его. Недописатель, недожурналист. Недомужик.

Да, я метнул в нее стакан. Все слышали? Все видели? Я — шизофреник. Я урод. У меня "не все дома".

Зато у вас все тут, в наличии. Дохуя народу, и всем хорошо, все счастливы. Все абсолютно зд… здоровы.

З-зубы стучат о край бокала. Это Алексей дает мне попить воды. Обыкновенной холодной воды из-под крана.

Странно. Это помогает.

— Послушайте, — говорю я, не глядя на него. — В общем, не обращайте внимания. У меня… определенные сложности. Нервы на пределе.

— Shit happens, — говорит он дипломатично. А сам тоже не глядит на меня. Находится где-то вне пределов видимости. Стоит, прислоняясь к дверному косяку — вроде он здесь, а вроде и нет. Деликатный парень, думаю я.

— Даже не знаю, — говорю я. — Может, мне лучше уйти, пока они…

Пока они не слышат, — это я произношу про себя.

Я так и слышу, как этот деликатный Алексей деликатно улыбается:

— Может быть, перейдем на "ты"?

— Не вопрос, — откликаюсь я грубовато. Но не оборачиваюсь.

Алексей так и стоит у меня за спиной. Я по памяти представляю себе его внешность: темные волосы и длинные ресницы. И деликатные карие глаза. Нет, не в мамочку он пошел, не в Мамочку.

К этому времени я — уже в прихожей. Осталось всего-то — неслушно отворить дверь и свалить отсюда. И не оглядываться.

— Оставайся, — вдруг просит этот Лешка. — Ну что я тут один… с этими бабами.

Мне почему-то смешно от таких его слов. Он снова оказывается у меня за спиной, на расстоянии шага, будто закрывает мне путь к двери. Я поднимаю глаза и вижу его в зеркале.

Он смотрит на меня.

А потом говорит — почему-то сбивчиво и как-то не вполне по-русски, будто снова разучился говорить после своей Германии:

— Тебе не надо думать, что я… честносердечно, я не сразу хотел ехать в Россию. Я хотел жить в Праге, до нового года, и после… ты помнишь наш разговор? По телефону?

Я не свожу с него глаз. Точнее, с его отражения в зеркале.

Помню ли я наш разговор. Да. Помню. Я сперва прикинулся шлангом, думал, что это не он звонит, а мелкая. "Это Алексей", — представился он. А потом умолк. И тогда я назвал свое имя. Он не просил ничего объяснять — кто я и что я делаю в квартире его матери. Как будто знал. А может, и не знал.

— Я тогда думал… — говорит он. — Я тогда подумал, что у тебя красивый голос. Что ты не зря нравился… маме… Я хотел посмотреть, какой ты есть.

Мгновенное понимание прошивает мой мозг наподобие электрического разряда.

А он опускает ресницы. И опять говорит — очень тихо.

— И еще… только не смейся… Я почему-то думал, что очень давно тебя видел. Так не могло быть, я знаю. Мне просто казалось. Я с детства мечтал, что у меня есть… как это… аватар, да? Нет, не аватар, здесь другое. Двойник. Такой же, но очень далеко. А иногда я думал: вот, может быть, ты нуждаешься в поддержке… может, ты тоже один, как я… может, тебе плохо… и вот я смогу тебе помочь. Может, поэтому я пошел учиться на медицинский. Я хотел быть как бы твой… как это по-русски… ангел-хранитель…

Мне показалось, что он бредит. Или что бредим мы оба. Я вытянул руку и накрыл ладонью его лицо. Почти целиком.

— Тебя нет, — констатировал я. — Я же тебя придумал.

Все-таки вискарь бродил в моих жилах, и стакана холодной воды явно было мало, чтобы…

— Вот же я, — сказал ты еле слышно.

Я обернулся, но ты не исчез.

Нет, правильнее так: я все еще оборачиваюсь. А ты не исчезаешь. Ты все еще делаешь шаг мне навстречу. И это мгновение я хотел бы сделать бесконечным.

Любопытно, почему в критические и даже катастрофические моменты в голову лезет всяечкая чепуха. Последние несколько минут вспоминаю зачем-то наши студенческие походы с Эвой, бывшей эстонкой, в кафе "Офицерское"… Как-то мы красиво отдыхали там с одним хорошим мальчиком Носовым, студентом геологического факультета МГУ, он много выпивал и декламировал: вечно пьян, кристально чист — инженер-геодезист. В целях поддержания тонуса заказали кофе. Кофе в "Офицерском" варили замечательный, даже с добавлением гвоздики и кордамона. Внезапно за наш столик уселись два офицера, почти трезвые, но с перспективой. Они принялись шумно откупоривать водку, разливать ее по неподходящим тонконогим рюмкам, в процессе один из них опрокинул мне на колени чашку кофе. Я вскрикнула от неожиданности.

Офицер чрезвычайно смутился, и в целях извинения и сатисфакции вылил себе на голову оставшиеся две чашки кофе. Через полгода они поженились с Эвой, правда, совместная жизнь оказалась крайне непродолжительной. Но начало было эффектным — кофейная гуща на офицерском лице…

Сама себя обманываю, чтобы не думать. Чтобы не вспоминать Его глаза, полные были отвращения — да, именно отвращения. Как он вошел, открыв самостоятельно дверь, как он стоял в передней, снимал верхние одежды и тяжелую зимнюю обувь. Как сказал мне:

— Приветствую вас, уважаемая! Пэ вэ у! — отодвинул небрежно локтем и прошел в кухню.

На половине пути остановился. Повернулся через левое плечо, улыбнулся широко:

— Кстати. Для информации. У меня на тебя стоял только в те дни, когда одна милая девушка меня развлекала своими эротическими рассказами. Ты не знаешь. Но было приятно.

— Я знаю.