Закрываю лицо свободной от телефона ладонью. Как бывает после долгого путешествия, например, перед глазами прыгают рваные картинки вечера: Саша на полу, разноцветные волосы спутались за спиной, Алеша улыбается, ищет на полках чай, девчонка бледнеет, Он отодвигает меня и проходит мимо.

В дверь стучат. Извиняюсь перед Таней, неловко сползаю с кровати, вручную разгибаю спину. Впуская девчонку, она в футболке чуть выше колена, на футболке чудовищная картинка: две мыши вгрызаются в огромный кусок сыра в виде сердца, и неразборчивая надпись с восклицательным знаком, даже двумя.

— Извиняюсь, — говорит девчонка, заметив в моих руках телефон, — я позже…

— Ничего-ничего, ты не помешаешь, заходи.

Втаскиваю ее буквально за недлинный рукав. Она улыбается, крутит в пальцах записную книжку. Таня в телефоне обижается:

— Ну вот, ну вот, ты уже не со мной! Ладно, завтра позвоню. Ты на работе с утра? Ага, ну, тогда счастливо!..

Девчонка смотрит на меня и быстро-быстро говорит что-то, хрипловатый голос взлетает к концам фраз, странное интонирование, откуда она родом? Надо спросить. Спрашиваю.

— Сызрань, — пугается она, — Самарская область…

И продолжает говорить, но я не слышу ее почему-то. Странное ощущение, говорят же, что работа человеского мозга сводится в основном к двум функциям: на два процента к освоению нового и на девяносто восемь — к попыткам идентифицировать любую информацию, как уже известную. Поставить знаки подобия. То, что чувствую сейчас, похоже на то, что я чувствовал год назад, когда врач поставил мне диагноз геморрой. Следовательно, у меня рецидив геморроя. Так вот.

Безотносительно геморроя. То, что я чувствую сейчас, я чувствовала очень давно, и одним словом это описать нельзя. И двумя нельзя. Разрывающая боль? Полная невозможность вдохнуть воздух? Кажется, что это и не воздух даже, а что-то совсем другое. Например, стекло. Прозрачное, но дышать им не получается.

— Что с вами, — девчонка прыгает ближе, и хватает меня за руку, собирается считать пульс? Осторожно снимаю ее пальцы со своего запястья. Что же это такое, я совсем не могу дышать. Не могу дышать еще очень долго.

Не могу дышать, когда быстро прохожу по коридору. Не могу дышать, когда резко распахиваю дверь комнаты для гостей, когда-то детской, где мой единственный сын Алеша должен укладываться спать. Алеша сказал, что с удовольствием почитает перед сном что-нибудь по-русски. Какой-нибудь современный роман. Мы выбрали "Урок каллиграфии" Михаила Шишкина, Алеша удалился с темно-красным томом под мышкой. "У ка" — прокомментировал Он, верный себе, я даже рассмеялась.

Но мой сын Алеша не укладывается спать. Мой сын стоит на коленях, на полу из паркетной доски, а рядом возвышается Он.

Отличная паркетная доска, массив дуба, в свое время стоила мне целого состояния, но я хотела иметь хороший пол. Мне это было важно — хороший пол. Интересно, почему?

Уже не помню. А получилось красиво, ничего не скажу. Мой сын стоит на коленях, полностью обнаженным на этом полу, мой любовник располагается рядом. Не могу сдержать стона. Он резко поднимает голову. Неторопливо растягивает рот в улыбке. Неторопливо отстраняется. Голый по пояс, неторопливо берет полосатый свитер. Неторопливо натягивает. Подает моему сыну махровый халат, тот вдевает руки и отворачивается. Он что-то говорит неслышное Алеше в ухо. И еще говорит.

Выходит из комнаты. Выходит из квартиры.

Дверь хлопает. Со стола падает книжка, темно-красный томик, Михаил Шишкин, "Урок каллиграфии". "У ка". Я машинально поднимаю и кладу ее обратно, рядом с мобильным телефоном Нокиа и часами Longines, мой подарок на недавнее Алешино двадцатипятилетие. Он Стрелец, знак огня, всегда в центре внимания, самый заметный, самый блестящий, самый. Самый красивый. Просто некоторые вещи это подчеркивают, как форма хирурга или вот дорогие часы. Нужно что-то сказать, что-то сделать, но я не могу физически разжать челюсти, казалось, их свело мощнейшей судорогой, и я падаю, падаю вновь в душную темноту стыда.

Все повторяется.

— Ну как она?

— Нормально все, не беспокойся.

— Вы поговорили? Пытала тебя? Жгла каленым железом? Ну расскажи же мне!

— Давай не будем, пожалуйста. Что это за квартира, странный район какой-то.

— Конечно, странный, фактически — это уже не Москва. Даже не Хуево-Кукуево и не Ново-Ебуново.

— Я так и подумал. Но какая, в сущности, разница!

— Неплохой девиз. Эн дэ.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо. А вы?

— Хорошо.

— То есть, все у нас хорошо.

— Конечно. Что вот с Сашей делать, не совсем понятно.

— В смысле?

— Она, кажется, решила тут навеки поселиться.

— Да прям, навеки! Ее и дома не бывает. Носится колбасой. Вчера такая голодная прибежала, булку хлеба буйно съела и заснула на кухонном стуле. Петровна ее на руках уносила. Она по пути проснулась и сказала свое "да ладно".

— Господи.

— Да она ничего, не жаловалась, Петровна.

— Разумеется, не жаловалась. Включит теперь в счет переноску тяжестей.

— Ну, хотите, я типа поговорю с ней? Ну, с Сашей. Скажу, что пора и честь познать.

— Да ладно.

Если ты не спишь ночами какое-то вполне продолжительное время, то рано или поздно ты тихо одеваешься в одежды по сезону и выходишь на улицу. Обычно это происходит уже под утро, шесть часов, темно и никой рассвет еще не брезжит — декабрь, такой месяц. Примерно час остается до открытия какого-нибудь Макдоналдса на Мясницкой, примерно час ты маршируешь по бульварам, большие деревья, скамейки, снег, снег.

В восьмом часу внутри Макдоналдса уже горит свет, я захожу, зал неожиданно наполовину заполнен. За ближайшим к выходу столиком сидит бледная девочка в грубо вязанной шапке и ест гамбургер, не снимая перчаток. Время от времени она выкрикивает, ни к кому конкретно не обращаясь: "Мужчина, покажи свою пипиську!", щурит и без того узкие тесные глаза. На нее стараются не обращать внимания, отводят взгляды, торопливо проходят мимо с коричневыми подносами в замерзших руках.

Клетчатые девочки и мальчики за прилавком громко переговариваются, взывают к девочкиному сознанию, грозят милицией, охраной и психиатрической бригадой. Девочка никак не реагирует, снимает вязаную шапку, черные волосы пытаются рассыпаться по плечам, но нечистые пряди слиплись и висят снуло.

Заказываю отвратительный жидкий кофе, высыпаю в огромный стакан сразу три пакета, пью, обжигаясь. Дверь открывают три мальчика в одежде сдержанных цветов и с аккуратными рюкзачками, за окнами синие сумерки, они едят пирожки с яблоками и картофель, разговаривают о клубах, фейс-контроле, и о том, как одного из мальчиков куда-то не пустили в три часа ночи. Я подхожу к выходу, девочка с черными волосами окрикивает меня: "Женщина!"

Поворачиваюсь уже стоя в дверях — она радостно говорит: "Пусть мужчина покажет пипиську" и смеется, глаза у нее абсолютно трезвые и совершенно не радостные. Моя девчонка узнала бы ее немедленно, свою недавнюю соседку по больничной палате, раскосые глаза, черные волосы, припухшие губы, редкое сейчас имя Вера.

Снаружи очень тихо, уже утро. Маленький человек с деревянной лопатой, бормочет себе под нос что-то, может быть — напевает. А больше на бульваре вообще никого нет, большие деревья, скамейки, снег, снег.

привет, что ли, я тебе не надоела, разумеется, на такой вопрос воспитанный человек не ответит "да", я спрашиваю просто так, потому что плюхнулась тебе на колени, на крутящийся стул, перед синим монитором с победной радугой виндоуз, чтобы дыхание в затылок, а руки на груди, да, вот так, просто какое-то чудесное чудо, твои руки на моей груди, даже через слои одежд, я закусываю губу, чтоб тихо, и шепчу сдавленно, офигеть, просто офигеть, ты только дышишь мне в затылок, а я уже кончаю, потом я с сожалением отрываю твою левую руку и засовываю пальцы себе в рот, теперь уже точно, молочные реки, кисельные берега, почему же так происходит, дорогая редакция, объясните, пожалуйста.