Минчин: Ваши личные и творческие планы? Во МХАТе что-то будете играть как актер?

Табаков: Да! Мы возобновим «Амадея». На этот раз Сергей Безруков в роли Моцарта.

Минчин: Личные планы? По поводу второго удара – с Мариной Вячеславовной?

Табаков: Это все-таки больше к Марине Вячеславовне.

Минчин: Порох в пороховницах, я думаю, еще не отсырел?

Табаков: Вроде ничего. И она не жалуется…

Минчин: Где будете встречать третье тысячелетие?

Табаков: Думаю, в Москве. Я очень люблю этот город. А может, поеду в Саратов. Чем старше я становлюсь, тем больше испытываю нужду пройти к могилам, походить по улицам.

Минчин: По памяти?

Табаков: Да, по памяти. Это небесполезно.

Минчин: В Саратов меня кто-то приглашает четвертый год?

Табаков: Волга в районе Саратова – чистая река, теперь там даже есть раки. Я всякий раз просто балдею от тех живностей, которые там водятся. Конечно, съездим.

Минчин: Что вы любите читать? И что читаете?

Табаков: Люблю читать Пушкина, Ахматову, Пастернака, Булгакова, Чехова. Читаю Астафьева – все, что публикуют.

Минчин: Прочтут ли ваши поклонники толстый том мемуаров великого актера Олега Табакова?

Табаков: Боюсь, что прочтут. Я пытаюсь как-то кропать, наговариваю, а потом редактирую. Еще раз говорю, что это не сенсационный материал, это не «Низкие истины» и не «Возвышающий обман», это скорее свидетельства очевидца. Боюсь, эти мои суждения и оценки довольно резко расходятся с оценками и суждениями моих коллег, и это для меня неудивительно. На протяжении всей моей жизни так оценивал и так жил, только с той разницей, что был довольно хитер, и, когда сильно расходились мои суждения с суждениями большинства, я просто молчал или уходил в сторону.

Минчин: У вас была и есть удивительная жизнь. Расскажете? И дозволено ли рассказать в этой книге всю правду?

Табаков: Нет. Конечно, всей правды там не будет. Все-таки до той поры, пока живы люди, о которых вспоминаешь. Хотя я собираюсь вспоминать о тех, кого нет. Я не знаю, есть ли право у человека: по апостольской заповеди – не суди, да не судим будешь… Это в самом деле справедливо. Можно судить какие-то общественные явления, можно выражать какие-то суждения относительно ценностей художественных. С людьми гораздо сложнее. Там всей правды не будет, но будет знание, которым снабдила меня жизнь.

Минчин: Вопрос, который хотите задать самому себе?

Табаков: Я бы очень хотел, чтобы мой сын Антон по возможности меньше чувствовал свою вину по отношению к родителям своим. Меньше, чем чувствую я. Чем старше я становлюсь, тем больше я понимаю, что виноват перед мамой и отцом. В том, сколько им было недодано. Это моя проблема, касающаяся одичания людей сегодня. К сожалению, идея платить добром за добро разделяется не абсолютным большинством людей земного шара. Очень бы хотелось, чтобы чаша сия миновала Антона, и Павла тем более.

Минчин: О МХАТе. Что есть, что было и что будет?

Табаков: Во-первых, у всякого театра бывает жизнь в полосочку, как говорил одесский портной, слой г…, слой повидла. Я думаю, что дело в том, что нам определено определенное время и не дано «предугадать, как наше слово отзовется»… Так же не дано предугадать, когда оно перестает отзываться. Это все очень горькие проблемы. Тригорин об этом так страшно говорит: «Я ощущаю себя, как пьяный мужик, отставший от поезда. Он уходит далеко, далеко…». Это очень серьезная и неразрешимая проблема, на мой взгляд.

Минчин: Но какой-то виток они могут ходить по кругу?

Табаков: Я думаю, что это не риторический вопрос. Я вижу всю сложность положения МХАТа, но от этого я люблю О. Н. Ефремова не меньше. Он единственный мой учитель по профессии, оставшийся в живых. Я желаю ему здоровья.

Минчин: В чем вы видите хотя бы коренную проблему: репертуар или труппа?

Табаков: Все, вместе взятое. Долгое время абсолютным победителем был театр на Таганке, и в одночасье время смахнуло его. Иногда подвыпивший шахматист, не желая проигрывать, смахивает фигуры… С той разницей, что пьяный шахматист может уйти в свою комнату и отвернуться в угол, и затихнуть, уткнувшись в подушку, и забыть, а в театре такой возможности нет. Он публичен от рождения до последнего дня. Потом это вообще очень странно неразрешимая проблема: увядание театра. Все знают, как рождаться, а вот механизма ухода в мир иной, причем достойного, дающего возможность уважать себя, – нет.

Минчин: Последний вопрос. Куда пойдет русский театр в третьем тысячелетии? Куда бы вам хотелось, как вы видите его направление?

Табаков: Я думаю, что он будет возвращать себе мастеровитость, владение профессией. Это будет в большей степени актерский театр, нежели русский театр последних 25–30 лет. Актер всегда будет основным действующим лицом в русском театре. Это вовсе не означает, что я умаляю фигуру режиссера. Талантливый режиссер гораздо нужнее талантливым актерам.

Минчин: Режиссеры так и будут умирать в актерах?

Табаков: Я полагаю, что это опять из тех признаков, которые являются традицией русского театра. Это не игра слов. Все-таки русский театр – это театр смысла.

Минчин: Чем он отличается от европейского?

Табаков: Эмоциональностью, активностью воздействия на зрителя, просто теми харакири, которые регулярно делают наиболее талантливые актеры театра.

Минчин: И в этом вы видите смысл современного театра?

Табаков: Несомненно. Вглубь человека.

Вперед за мной, за мной, мой любимый зритель, в глубины моего подсознания!

Минчин: Кто убил вашу маму?

Федорова: Я никогда не узнаю, кто убил. Теперь уже, думаю, никогда. Очень возможно, что КГБ к этому никакого касательства не имел.

Минчин: Как это произошло, вы знаете всю историю?

Федорова: Да. То есть только знаю, что когда мамино тело нашли… Маму нашли в ее квартире, сидящую на стуле с телефоном в руке, с простреленной головой, кто-то выстрелил ей в затылок с очень близкого расстояния, пуля вышла через глаз. Кто-то, кто был в комнате.

Минчин: Могла ли она знать убийцу?

Федорова: Она наверняка его сама впустила. Потому что у мамы были все сигнализации в квартире и доме, она всегда была очень осторожна, кому открыть дверь. Она или знала кого-то, лично, или кто-то ей представился, с какой-нибудь бумагой…

Минчин: Или показал удостоверение?..

Федорова:…Она сама открыла дверь, потому что не было ни взлома, ни окна не были повреждены. Советские объявили, что это было убийство с целью грабежа. Однако у нее ничего не украли. Две тысячи рублей лежали ни пианино в комнате, где ее убили, прямо сверху, – никто не тронул.

Она позвонила своей приятельнице около десяти утра и сказала: приезжай, попьем чаю, потому что я потом должна уходить. Маргарита, женщина, которая ее нашла, сказала: хорошо, я сейчас не могу, но часам к двенадцати приеду. Около двенадцати она приехала, зная, что мама дома, раз они договорились встретиться. В квартире у мамы очень громко играло радио, орало просто, и Маргарита звонила в дверь около часа. Кроме этого орущего радио, дико орущего, она ничего не слышала. Ее стало все это очень беспокоить, она позвонила моему двоюродному брату, чтобы он приехал с ключом. Когда она вернулась, радио уже не орало…

Минчин: То есть кто-то вошел…

Федорова: Кто-то вышел. Маргарита думает, что вот в эти 20 минут, на которые она ушла позвонить, этот человек вышел. Она думает, что, когда она звонила в дверную кнопку, этот человек был там. Еще одна странная вещь: мама была убита из пистолета с глушителем, – кто тогда в Москве мог иметь, неважно уже пистолет (что само по себе невероятно), но с глушителем?.. Потом обстоятельства ее похорон: все было шито-крыто настолько! Мама умерла в пятницу, в понедельник все прикинулись, что никто ничего не знает. Люди из американского посольства приходили, чтобы узнать подробности, а соседи говорили, что вообще не знают, кто такая Зоя Федорова. Не могли добиться, чтобы ее похороны были официально, на «Мосфильме», что она и заслуживала. Не давали никакого места ни на одном кладбище. Произнести ее имя было почти как чума, люди очень странно реагировали. О ее смерти не сообщалось вообще нигде. Мои многочисленные письма в прокуратуру Советского Союза остались неотвеченными. Я, когда позвонила в посольство здесь и сказала, что еду в Москву на похороны, они прикинулись, что вообще не знают, что произошло. Хотя я гарантирую, что им телефонный звонок проследовал через пятнадцать минут после того, как это стало известно милиции… Меня не пустили на похороны… До этого я разговаривала с мамой: ее не пускали сюда, к нам, полтора года. И у меня была папка вот такой толщины, от всех сенаторов, конгрессменов, которые писали письма в советское посольство, ходатайствуя, чтобы маме было разрешено приехать и навестить нас. А теперь причина: не пускали ее из-за того, что была издана книжка. Мама пробивалась полтора года. И в понедельник этой страшной недели я разговаривала с нью-джерсийским сенатором, который мне сказал, что мог бы ей помочь, если бы она просила визу не гостевую, а на постоянное место жительства. Тогда бы мы могли вмешаться, а сейчас они нам отвечают, что это их «внутренние дела».