Минчин: Кто тебе нравится из современных молодых исполнителей?

Шуфутинский: Масса талантливых людей.

Минчин: Где твой дом?

Шуфутинский: В Лос-Анджелесе. Я живу и там и здесь, в двух измерениях.

Минчин: Сколько времени ты проводишь в России?

Шуфутинский: Вдали от дома сейчас провожу три четверти года. Поскольку вся работа на этом материке. Это и Европа, и Россия, и бывшие страны Советского Союза.

Минчин: Как долго ты думаешь продолжать жить в таком режиме?

Шуфутинский: До тех пор, пока я нужен, пока я востребован.

Минчин: 10, 20, 30 лет?

Шуфутинский: Не знаю. Трудно сказать. Том Джонс после пятидесяти трех лет перестал выпускать новые альбомы и стал жить концертами. Сейчас он спел новый диск, и у него в пятьдесят девять опять взлет! Я думаю, человек собирается уходить задолго до того, как он уходит. У меня нет другого режима и не может быть. Как только я приезжаю домой, я начинаю биться головой об стенку и начинаю рваться сюда – работать!

Минчин: Как называется направление твоей музыки? Ты его поменял?

Шуфутинский: Я его не поменял! Я его развил. Поменялся круг моих интересов и поменялся круг зрительских интересов в связи с тем, что социальная почва в стране резко поменялась. Если раньше мои первые альбомы начинались с тех песенок, которые были здесь запрещены, и они назывались полублатными, полудворовыми, то теперь этот жанр истаскали до предела, потому что стали петь все и не так удачно. А во-вторых, социальная почва для этого жанра немножко пошатнулась, поскольку все, что связано с блатной песней как таковой, стало песней криминальной. А криминал здесь в стране так всем надоел и так всех достал, что люди об этом даже слушать не хотят, да и петь об этом не хочется.

Та самая немножко разухабистая, озорная искорка, которая когда-то была в этих песнях, сегодня куда-то исчезла. Я стал старше на десять лет и стал мыслить по-другому. Я стал петь на другие темы. Я не поменялся. Я не поменял свой стиль. Никто не может перепутать меня. Я бы назвал это шансон, но не тот шансон, который тут называют «русский шансон».

Минчин: Чем ты занимаешься сейчас, кроме, естественно, каждодневной работы над собой?

Шуфутинский: Над собой я не работаю. Что значит работать над собой? С утра встал: два часа гимнастики, потом час бассейн, полчашки кофе, печенье, два часа в зеркале, макияж – вот вечером наконец-то волшебное действо! Нет. Я над собой не работаю, я просто живу. Сейчас собираю песни для нового альбома.

Минчин: Название есть?

Шуфутинский: Нет, названия нет. Некоторые песни остались, которые не вошли в прошлый альбом. Название можно дать тогда, когда уже есть концепция. Чаще всего название приходит от какой-то песни.

Минчин: Какой альбом был самым популярным?

Шуфутинский: Они все популярны. Думаю, что самый популярный за все время был альбом «Атаман» – это второй по счету, который вышел в Америке в начале восьмидесятых, который до сих пор везде крутится. Там были песни, которые и сейчас всем нравятся: «Гоп-стоп», «Сингарелла» и так далее.

Минчин: Ты работаешь по России уже около десяти лет, по моим наблюдениям, входишь в тройку сидящих на эстрадном Олимпе 150-миллионнной страны. Как и почему тебе это удалось? В чем секрет твоей популярности?

Шуфутинский: Я десять лет работаю не по России, я участвую в интернациональной концертной деятельности. Я выступаю везде: в Австралии, в Канаде, в Германии, в Америке, в Израиле, на Кипре, в Венгрии, в Греции, в Чехословакии, где так или иначе оказались люди, говорящие по-русски. И вот Россия занимает в этом списке значительное место, поскольку в России живет 150 миллионов русскоговорящих людей и ее окружают страны ближнего зарубежья, где по-прежнему говорят и думают по-русски.

Почему это произошло? Наверное, это целая цепь совпадений. В то время, когда я уехал, мои первые записи были запрещены, были подпольными и вызывали большой интерес. Потом на протяжении десяти лет меня здесь не было и никто не знал, как я выгляжу и кто я такой, и вдруг появился Шуфутинский. Кто меня знал до эмиграции? Потом вдруг – гром и молния – первое турне! Меня начали узнавать, и ко мне появился большой интерес на ТВ и в СМИ, стали везде публиковать, печатать, показывать по всем программам. Это дало большой толчок и потом, не останавливаясь, я записывал и записывал новые песни и альбомы. Экспериментировал в одну сторону, в другую, как нормальный творческий человек. Так получилось, что благодаря всему этому я оказался, как ты говоришь, на эстрадном Олимпе. Не разделяю мнения по поводу третьего места. Мест вообще не существует!

Минчин: Я не сказал «третьего места». Я сказал «в тройке».

Шуфутинский: В тройке – тоже не разделяю. Есть у каждого человека своя ниша, своя аудитория. Если он сумел ее найти, то он уже первый в своем деле. Поэтому классифицировать не стоит.

Минчин: Хорошо. В чем секрет популярности?

Шуфутинский: Песни, которые я пою, тот жанр, к которому я обратился и развил, считается наиболее доступным для широких масс. Все то, о чем я пою, близко простому человеку: о судьбе, о любви, о жизни, о неудачах и о победах. Спето простым голосом, без украшений, без сложных шоу с пиротехникой, так, что каждый сидящий в зале мог сказать: «Вот как поет, я тоже так умею». Это самое главное, если он так сказал, значит, до него дошла песня.

Минчин: Но поют еще пятьсот человек, а ты стал наиболее популярным.

Шуфутинский: Почему наиболее? Я повторяю, у каждого есть своя ниша, свои поклонники. Кого-то полюбили за что-то. Совпало так, что песни, спетые мною, с ними прожило целое поколение людей в этой стране. Когда я говорю об этом с людьми, то они говорят: «Мы с вами прожили всю жизнь». Был такой случай, когда после концерта за кулисы прорвался один человек, который сказал моему директору: «Я с ним сидел два с половиной года». Она: «Вы ошибаетесь. Он не сидел». «Да нет – я с ним сидел. „Две погасшие свечи“ я два с половиной года слушал». Это говорит о том, что люди прожили какие-то годы, слушая эти песни, им было хорошо, плохо, тяжело, легко, весело, грустно; самое главное – песни вызвали эти ощущения и помогли им расслабиться или, наоборот, собраться, собрать свою энергию для жизни. Поэтому я считаю, что это и есть успех, если люди хотят тебя слушать.

Минчин: Что такое русский шансон?

Шуфутинский: Шансон – это песня в переводе с французского. Шансон появился в начале прошлого века во Франции, и яркими представителями современного шансона являются Шарль Азнавур, Эдит Пиаф и другие. Шансон – песни без специальных украшений, лакирований, выхолащиваний, в простом своем виде доходили до сердца слушателей не только музыкой, но и текстом. Впоследствии в России создали русский шансон, песни более узкого жанра, связанные…

Минчин: В каком году?

Шуфутинский: Слово стало модным в начале девяностых годов. Песни дворовые, хулиганские, приблатненные. Здесь любят вешать ярлык. Все блатные песни называют «русский шансон». Мне говорят, что вот вы раньше пели блатные песни, как же вы это пели? Что вы пропагандируете, уголовников, их стиль жизни? А вообще, если обратиться к словам «блатная песня», – вся страна сидела в тюрьме, не просто часть, а вся страна, миллионы, которые пели «Бродяга Байкал переехал» или «Стенька Разин», или «Солнце всходит и заходит, а в тюрьме моей темно…». Эти песни сегодня поют народные хоры в Колонном зале Дома союзов. Это уже считается историей, почти русской народной песней. Когда меня спрашивают об этом журналисты, я им говорю, чтобы они послушали, о чем я пою. Если из ста песен вы наберете пять блатных, то я с вами соглашусь, что я пою блатные песни. Я думаю, что «русский шансон» – это продолжение традиций шансона настоящего, где нужно говорить и петь о вещах главных для каждого нормального человека. Это не бардовская песня. Бардовская песня, я считаю, это – «поющая газета». Я обожаю бардовский жанр. А это песня, которая спета определенными средствами. Барды, они не обращают внимания на средства.