На этом допросе, как, впрочем, и на ряде последующих, от патриарха в особенности пытались добиться публичного осуждения духовенства, эмигрировавшего из Советской России, а теперь, когда большевики начали заигрывать с капиталистами на Генуэзской конференции, выступившего перед всем миром с обличениями коммунистического режима (именно 22 апреля/5 мая помечен указ патриарха Тихона о закрытии Высшего Церковного Управления за границей).

Полных стенограмм допросов не сохранилось — чекисты брали пример с Ленина, практиковавшего передачу распоряжений устно и секретно. Остались лишь краткие конспекты отрывков допросов, они не могут передать особенностей каверзной чекистской изворотливости при обработке Святейшего, но по ним можно догадаться о «больных местах», которые советские правители надеялись залечить с помощью патриарха, которого ненавидели, но и побаивались.

Первый отрывок:

Тов. Красиков. Обращаясь к гражданину Беллавину, говорит, что вам придется объявить свою позицию до конца, и, указав на Карловацкий Собор и контрреволюционную деятельность духовенства за границей, говорит, что вы должны ясно и определенно реагировать, а также вы должны сказать ясно и определенно о национализации церковного имущества.

Тов. Самсонов. Предлагает гр. Беллавину говорить яснее и определеннее по существу вопроса, относительно того, как намерен поступить Беллавин с к. — рев. духовенством за границей, в частности, Евлогием[60] и Антонием[61], и какая мера наказания им будет определена.

Тов. Менжинский. Обращаясь к Беллавину, говорит, что Евлогия и Антония вы можете пригласить к себе в Москву, где потребуете личного объяснения.

Беллавин. Разве они приедут сюда?

Второй отрывок:

Красиков. Дать воззвание о том, что власть распорядилась национальн. и имущество[62] вполне справедливо.

Беллавин. Я просил дать мне конкретные требования.

Красиков. Необходимо остановить кровопролитие.

Беллавин. Разве мы проливаем кровь?

Красиков. Необходимо отдать все, за исключением самого необходимого.

Беллавин. Все? Никогда.

Красиков говорит о канонах и об ужасах голода…

Беллавин. Почему вы запрещали создание церковных комитетов ПОМГОЛа?

Красиков дает заграничную газету и говорит о выступлении Антония Храповицкого и о том, что дальше это нетерпимо.

Беллавин. Дайте протоколы этих собраний.

Красиков. Вы должны категорически отмежеваться от реакционного духовенства.

Красиков. Ваш отзыв о том, что вы осуждаете, — платонический. Он должен быть обоснован юридически.

Читает обращение Антония Храповицкого к Деникину.

Самсонов. Будете ли вы осуждать священников, которые выступают против правительства?

Беллавин. Принципиально мы никогда не сойдемся.

Самсонов. Будете ли реагировать на то, что ваши подчиненные идут против власти?

Беллавин. Я их осуждаю, о чем уже писал.

Самсонов. Это надо сделать публично.

Красиков читает послание Антония Храповицкого из «Нового времени».

Беллавин. Для суда нужно двенадцать епископов.

Самсонов, Красиков. Категорическое публичное осуждение по каноническим правилам духовенства, ведущего к.-р. и антисоветскую работу, и принятие административных мер по отношению их. Категор. разъясн. гражд. о полож. закон, декр. ВЦИКа, необходимости его исполнения и подчинения.

Беллавин. Протестую, мы сговаривались с уполномоченным правительства, а последнее за спиной у нас постановило изъять все.

Красиков. Антисоветская агитация. Принять меры к осуждению и прекращению этой агитации.

Беллавин. Я не вижу никакого повода к этому, я уже осуждал и повторять отказываюсь.

Самсонов. Ваше мероприятие по отношению к тем священникам, которые выступали против изъятия ценностей?

Беллавин. Мне неизвестны их фамилии. Я не имею сведений, требую конкретных случаев.

На следующий день после допросов в Московском ревтрибунале и ГПУ, в субботу третьей недели по Пасхе, 23 апреля/6 мая, в шесть часов пополудни, когда в церквах благовестили к всенощной, отряд красноармейцев появился на Троицком подворье и объявил Святейшему Тихону, что отныне он находится под домашним арестом.

24 апреля/7 мая, по случаю вынесения по «делу 54-х» одиннадцати смертных приговоров и привлечения патриарха к судебной ответственности, советские газеты неистовствовали:

«Патриарх и его штаб — организаторы и руководители обширного контрреволюционного заговора».

«Смиренный Тихон оказался довольно искусным конспиративным обер-организатором, дергавшим через сеть своей архиерейской агентуры придурковатых и хитрых, умных и глупых, но в равной степени жадных «обыкновенных» попиков».

«Всему бывает предел. Пусть скорее будет положен предел тихоновским делам».

26 апреля/9 мая патриарх Тихон обратился с прошением к председателю ВЦИК М. И. Калинину:

«Решением от 8 сего мая Революционного трибунала в Москве приговорено несколько, в том числе и духовных, лиц к высшей мере наказания (смертной казни) по «делу об изъятии церковных ценностей».

В силу определения Всероссийского Собора от 8 декабря 1917 г. § 2-й, имею долг печаловаться перед Вами о помиловании осужденных, тем более что инкриминируемого послания они не составляли, сопротивления при изъятии не проявляли и вообще контрреволюцией не занимались»[63].

В этот же день патриарха Тихона вновь отконвоировали к чекисту Самсонову. Поздно ночью Святейший вернулся с Лубянки.

— Как там? — спросил измученный долгим ожиданием келейник.

— Уж очень строго допрашивали.

— А что же вам будет?

— Голову обещали срубить, — с обычным добродушием, хоть и печально ответил Святейший.

29 апреля/12 мая оклеветанный, отданный под суд и арестованный патриарх, желая спасти Церковь, вдобавок лживо проинформированный несколькими священниками, сотрудничавшими с ГПУ[64], решается на тяжкий шаг собственного устранения — лишь бы Церкви было хорошо. Он пишет Калинину:

«Ввиду крайней затруднительности в церковном управлении, возникшей от привлечения меня к гражданскому суду, почитаю полезным для блага Церкви поставить временно, до созыва Собора, во главе церковного управления или Ярославского митрополита Агафангела, или Петроградского митрополита Вениамина».

30 апреля/13 мая московский обыватель Никита Окунев отметил в своем дневнике:

«Пошел сегодня за всенощную на Патриаршее подворье. Прекрасная, «правильная» служба, как в небольшом монастыре незабвенного старого обихода. Служил простой иеромонах с одним иеродиаконом, но на правом клиросе звучное и умелое пение любителей церковного пения обоего пола, по-видимому, из духовного звания (поют, а вместе с тем молятся), на левом — знаменитейший чтец, молодой человек с редким по красоте голосом и изумительной дикцией. Когда ему приходилось петь, ему вторит подворский патриарший архидиакон Автоном, не ахти какой басище, но певец складный и умеющий. В общем, очень хорошо, но и очень грустно.

В алтаре всю всенощную стоял сам патриарх, как простой богомолец. Его можно было видеть, став за левым клиросом, в те моменты, когда открывались Царские врата. Он стоял направо, в сторонке от престола, в простой рясе и без парамана[65].

Так вот он и на суде предстал, «высокий и стройный». Грустно было смотреть на такое, может быть, и любезное его сердцу, но теперь, безусловно, вынужденное смирение главы Российской Церкви. А паства? «Боголюбивая» Москва, где же она? Отчего она не потянулась в эти дни именно сюда, в этот уютный и скромный храм, в этот русский Ватикан? Ведьвсе знают, все читают, что на патриарха спущена вся свора спецов по богохульству. Все смутно ждут крайнего утеснения Святейшего отца. Ясно, что ему подготавливают всякие поношения и лишения, вплоть до «высшей меры наказания». Так чего же не шли взглянуть на патриарха в такие черные и тяжелые для него дни? Разве мало в Москве стариков и вообще почтенных людей, обязательно посещающих воскресные службы? Ну и шли бы, или на трамвае ехали со своих Плющих, Хамовников, Серпуховок, Таганок, Бутырок или Грузин на Троицкое подворье. Шли хоть бы поочередно от каждого прихода по одному приличному пожилому человеку. Тем самым поспорили бы с неверующими, которые теперь очень кричат, да и не без основания, что кончено дело Церкви — распадается она, редеет, вырождается!