Я недоуменно посмотрел на своего нового командира. Мне недавно стукнуло 24 года, а он был еще моложе. Да, похоже, мы вдвоем с ним навоюем! К счастью никто не обратил внимания, на мой взгляд, и Чернов продолжал:

— Ну, как у тебя Панин, в зоне звена, полный порядок?

— Так точно, товарищ майор! — бодро отрапортовал тот.

— Ты давай, не расслабляйся. Кое-что еще доделать надо. В кладовке 19-го укрытия — бардак, например. Трава между 21-ым и 22-ым укрытиями высокая. Самолеты неплохо бы помыть, а то грязные, как чушки.

— Не волнуйтесь, товарищ майор. Все будет сделано в лучшем виде и в кратчайшие сроки, — по-прежнему улыбаясь, заверил его старший техник.

— Хорошо. Сам еще раз посмотри вокруг все внимательно. Ладно, мы пошли навестим Петрова.

Они направились к 19-му укрытию, а я все никак не мог успокоиться:

— Что за ерунда! Вы что тут все на мойке самолетов помешались? — всплеснул я руками.

— Не бери в голову. Из чего ты проблему делаешь? Если тебе сказали самолет помыть, то это не означает, что нужно его шлифовать с ног до головы. Намочил тряпочку керосином. Прошел, посмотрел, где грязно. Вот и все дела. А таких мест не так уж и много: район шасси, нижние лючки, район пушки. Да, остекление фонаря — святое дело. Только не вздумай керосином тереть — потемнеет, потрескается. Здесь водой надо, — старший техник терпеливо продолжал объяснять мне должностные обязанности.

— А где ж ее взять то? Из луж что ли? Не из домика же ведрами таскать, — поинтересовался я.

— Тогда слюной, как мыли фонари еще в эпоху доисторического материализма. Плюнул — вытер, плюнул — вытер. А чтобы улучшить слюноотделение, представляй, что в это время в кабине сидит твой любимый летчик.

— И все-таки, — не унимался я, — в Гражданской Авиации, для этих целей использовались специальные моечные машины. Неужели нельзя и тут завести по одной на эскадрилью? Или хотя бы, одну на весь полк?

— Нам гражданская авиация — не указ. Нам это без надобности. У нас и так тут полно моечных машин.

— Это, каких же? Что-то я ни разу не видел, — на моем лице появилось неподдельное удивление.

— Системы «Рука-2». Может, слыхал? — Панин заулыбался, довольный своей шуткой. — Не боись, Санек, прорвемся!

После столь подробного объяснения должностных обязанностей я расхотел служить техником самолета. Настроение испортилось окончательно. Мне начало казаться, что этот день, для меня добром не закончится. Так, в конце концов, и получилось.

В двенадцатом часу ночи, когда я уже спал, в дверь постучали. Гадая, кого это там черт принес, я открыл. На пороге стоял довольный Адам, от которого сильно несло спиртным. Из-за его спины выглядывала девушка, в довольно мешковатой безвкусной одежде. Была она так себе. Рыженькая, с волосами собранными сзади в пучок, с узкими злыми губами и неестественно белым цветом кожи.

Увидев, что мой сосед не один, я вспомнил, что стою на пороге в одних трусах, и быстро заскочил назад в комнату. Адам протиснулся вслед за мной, прикрывая дверь:

— Командир, давай освобождай комнату, как договаривались. Видишь, я не один, — обратился он ко мне.

В этот момент из-за двери послушался голос его подруги:

— Адам, иди сюда!

Гулянюк прижал указательный палец к губам:

— Тихо. Я сейчас. Одевайся пока.

Я начал натягивать брюки, соображая, где бы мне переночевать. В это время голоса за дверью, становились все громче и громче. Наконец, я, уже не прислушиваясь, мог различать отдельные фразы:

— Все, надоело! Надоело, говорю тебе! — возмущенно звучал женский голос.

Адам что-то неразборчиво шептал в ответ.

— Нет, не пойду! Хватит таскать меня по гостиницам. Я тебе что — шалава?

Опять, в ответ горячий шепот.

— Нет, пока не узаконим наши взаимоотношения, лучше не подходи!

Хлопнула дверь. Затем раздался удаляющийся стук каблучков по коридору. В комнату заглянул раздосадованный Гулянюк и зло бросил мне:

— Повезло тебе — отбой полетам. Спи спокойно, командир.

Все еще не до конца проснувшись, я пытался понять, что происходит. В углу раздался громкий шорох — это шевелили обои клопы.

Был обыкновенный день полетов. Обыкновенный, для всего полка, но не для меня. Несколько дней назад я получил допуск на самостоятельное обслуживание авиатехники и, сегодня, первый раз в жизни самостоятельно выпускал самолет в воздух. Это историческое событие, такое не забывается. Моя «20-ка» стояла готовая к вылету и держалась молодцом, чего нельзя было сказать обо мне самом. Я нервно расхаживал взад-вперед, теребя в руках переговорную таблицу. Не забыть бы, не упустить чего-нибудь. Тут еще, как на грех, ни одного человека вокруг. Даже Панин в столовой — время обеденное. У меня самого подвело желудок от голода, но график, есть график. Через десять минут — взлет. Надо терпеть.

Переживая, я не сразу заметил, как подошел летчик. Служил он в третьей эскадрилье. Виделись мы только на полковых построениях, лично знакомы не были. После короткого обмена приветствиями, я доложил о готовности. Тот удовлетворенно кивнул и поторопил:

— Только давай побыстрее. Метеорологи сообщили — погода ухудшается. Идет грозовой заряд.

Он пошел вокруг самолета, делая предполетный осмотр. На защитном шлеме летчика красной краской была аккуратно написана фамилия: «Лиепиньш». Я обрадовался, похоже, земляк. Это — хорошая примета.

Пока пилот глубокомысленно заглядывал в сопло двигателя, появился начальник группы САПС, капитан Прихватько. Его группа отвечала за авиационные средства спасения, или, говоря нормальным языком — за катапультные кресла. Неторопливо поднявшись по приставленной к кабине стремянке, он для вида подергал за заголовник кресла. Затем, также не спеша, спустился, поставил размашистую подпись в журнале и подмигнул мне:

— Чего такой кислый? Гляди веселее!

— Я не кислый, просто немного волнуюсь. Все-таки первый вылет в жизни.

— Первый? — протянул капитан. — Поздравляю…, — и тут же осекся. — Подожди, ты, что же тут один? А где Панин, где остальные?

— На обеде все.

Прихватько переменился в лице:

— Да, что ж они совсем с ума сошли! Погоди, погоди. Я сейчас. Самолет, только в полет не выпускай! Слышишь? Не выпускай!

Неожиданно для своей солидной комплекции, он припустил рысцой в сторону столовой.

Я остался в растерянности. Не выпускать? Почему? И сколько ждать? И чего? И как объяснить это летчику?

Тот, между тем, закончил осмотр и уже поставил ногу на первую ступеньку стремянки. Решение пришло само по себе.

— Скажите, вы из Латвии? — спросил я.

— Да, а что? — у летчика удивлено поднялась бровь.

— Нет, ничего, я просто сам из Риги.

— Мир тесен, — без особого энтузиазма отозвался Лиепиньш и поставил на стремянку вторую ногу.

— А вы там, в каком районе жили?

— В центре.

— А я, в Плявниеках.

Летчик бросил быстрый взгляд на часы.

— Да, Рига, Рига — красивый город…, — и поднялся еще на ступеньку.

— А вы знаете, там ведь сейчас реставрация Старого Города идет. Поляки делают.

— Слышал, — отрезал тот и стал подниматься наверх в кабину.

Пытаясь как-то исправить положение, я выпалил:

— А что это у вас такое?

— Где? — обернулся летчик.

— Вот, сзади. То ли пыль, то ли известка, не разобрать. Сейчас мне кресло перемажете. Дайте-ка отряхну.

— Только быстро. Говорю же тебе — время. Вылететь не успею!

— Сей момент, — заверил я его и стал выбивать пыль из его чистой куртки.

Бедолага терпеливо сносил мои издевательства. Между тем, понимая, что на одном месте столько грязи, физически быть не может, мне приходилось постепенно опускаться все ниже и ниже. Однако после того как я ласково потрепал его по заднице, летчик мигом взлетел наверх и запрыгнул в кабину.

— Все, спасибо, хватит! — решительно отрезал Лиепиньш. — Ты так волнуешься, как будто это твои личные «Жигули» без чехлов. Где ты там есть? Куда пропал?