Шувалов происходил из семьи потомственных военных. Его отец, летчик-истребитель, был человеком прямым, любящим резать правду-матку и презиравшим дураков. По этой самой причине карьеры он не сделал и вышел на пенсию в небольших чинах, окончательно осев в Риге. Славкина мать, Елена Станиславовна, была полной противоположностью своему мужу. Спокойная, рассудительная женщина, она обладала врожденными дипломатическими способностями и всю жизнь занималась тем, что урегулировала конфликты созданные мужем, а впоследствии и сыном. Рафинированная эстетка, она закончила факультет журналистики Минского Университета, но ни одного дня не проработала по специальности. Однако, обладая деятельною натурой, и в отдаленных гарнизонах Елена Станиславовна хваталась за любую возможность работать и общаться с людьми. Она преподавала русский язык и литературу, а также искусствоведение.

Таким Слава и получился, унаследовав от отца прямоту характера и мощный интеллект, и тонкий художественный вкус от матери. С детства он мечтал стать летчиком, как отец, но не прошел медкомиссию, из-за недостаточно хорошего зрения. Однако Шувалов все равно мечтал служить в ВВС, и поэтому поступил Высшее Авиационное Инженерное Училище в Риге.

Первый год обучения, стал для него самым тяжелым и вовсе не из-за учебы, которая давалась ему очень легко. Проблема состояла в его взаимоотношениях со старшекурсниками, часто заканчивающимися жестокими потасовками. Среди его врагов было несколько сынков высокопоставленных военных, поэтому виноватым в инцидентах, как правило, выставляли Славку. Наказание, следовало за наказанием. Наряд вне очереди, за нарядом. Дело шло к отчислению из училища, но тут, неожиданно, за него вступились несколько самых старых и уважаемых преподавателей. Они прямо заявили: разбрасываться такими кадрами — преступление! И это являлось чистой правдой. Все знали, что слушатель Шувалов, был самым способным на курсе, а может быть и во всем училище.

Однажды, (уже на четвертом курсе) он, вместе с товарищем, случайно оказался на одной из маленьких площадей старого города, неподалеку от Домского Собора. Здесь друзья увидели небольшую выставку картин, предлагаемых для продажи. Из любопытства, курсанты подошли поближе. Неожиданно, Слава поймал взгляд одной из художниц. Она смотрела ему прямо в глаза, совершенно не смущаясь, взглядом красивой, уверенной в себе женщины.

Нормальный, средний мужик всегда старается обходить стороной такие экземпляры, опасаясь почти стопроцентного фиаско. Однако Шувалов никогда не был средним и принял вызов. Он подошел и сделал вид, что интересуется ее работами. Разговор не заладился с самого начала. Девушка отвечала неохотно, косо поглядывая на его военную форму. Только к концу разговора, удачной шуткой Слава, смог вызвать у нее легкую улыбку.

На обратном пути он был вне себя от ярости: «Гордая, да? Монмартр доморощенный! Ну, ничего, еще поглядим. Да быть не может, что человек, который способен сделать газодинамический расчет турбины реактивного двигателя АЛ-21Ф, не справится с какой-то там художницей с куриными мозгами и бездарной мазней».

В следующее воскресенье, одевшись в гражданскую одежду, Славка снова появился на той же площади. Девушка опять стояла на прежнем месте, возле своих картин, в компании двух молодых парней — коллег по цеху. Шувалов подошел и вклинился в разговор. Поначалу приняв его за покупателя, парни замолчали, но, быстро разобравшись, что тот больше интересуется их подругой, стали вставлять шпильки. Слава тоже в карман за словом не лез и поэтому очень скоро был приглашен отойти в сторонку для приватной беседы.

Они зашли в небольшой закуток, образованный щитами с рекламой театров и кино с одной стороны и стеной дома с другой. Абрек сразу стал спиной к стене, а ребята расположились напротив выхода, отрезая путь к отступлению. Хорошо утоптанная земляная площадка была усыпана окурками, пивными пробками и битым стеклом. Резко пахло мочой. Парни молчали, думая с чего начать. Славка, улыбаясь, спокойно ждал. Наконец, тот из двоих, что был здоровее, сделал шаг вперед.

Высокий широкоплечий, с русыми, длинными волосами, он почти на полголовы возвышался над Шуваловым. Его коричневый беретик художника, нелепо контрастировал с массивной фигурой грузчика. С сильным латышским акцентом, здоровяк процедил сквозь зубы:

— Эй ты, залетный, давай-ка вали отсюда поживее. И предупреждаю, если я увижу тебя, здесь хотя бы еще один раз, то сделаю тебе очень больно!

Вместо ответа Славка поднял с земли кусок разбитой бутылки — зеленую полуцилиндрическую стекляшку и сжал ее в руке. Закапала кровь. Все, также продолжая улыбаться, он сжал сильнее. Раздался хруст, стекло треснуло, из кулака посыпались осколки. Полилась быстрой тонкой струйкой кровь, заливая руку и, затекая под манжету рубашки.

— Слушай, — сказал по-латышски второй из парней, — оставь его в покое, разве не видишь, что это псих! — и первым вышел из закутка.

Немного поколебавшись, его товарищ последовал за ним. Славка, как мог, перевязал руку носовым платком и вернулся на площадь. Не теряя времени на пустые разговоры, он сразу же предложил девушке свидание в следующее воскресенье. Ожидая ответа, Шувалов видел, как в ее глазах, презрение к нему, как к тупому солдафону, борется с любопытством. Глядя на перевязанную Славкину руку, с обильно проступившей кровью, она понимала, что должно было случиться что-то очень серьезное, что заставило ее ухажеров, так быстро покинуть поле боя. Наконец, художница ответила согласием.

Шувалов начал готовиться к свиданию, по всем правилам военного искусства. Он прекрасно понимал, что второй попытки, завоевать расположение надменной красавицы у него не будет. Надо бить прямо в точку, с первого раза.

Самым трудным оставалось угадать — о чем они будут разговаривать. К этому нужно было основательно подготовиться, чтобы блеснуть эрудицией и интеллектом. Попытаться навязать ей свою любимую тему: «Использование истребительно-бомбардировочной авиации в локальном конфликте средней интенсивности», казалось делом совершенно бесперспективным. Что тогда? Проницательный Славка, почти безошибочно догадался, что художница постарается заставить его бороться по своим правилам. Значит, скорее всего, она выберет тему живописи, в которой, безусловно, разбирается. Несомненно, с ее точки зрения, это лучший способ показать — для него приглашать такую девушку на свидание, все равно что, залезать со свиным рылом в калашный ряд.

Слава пошел в библиотеку училища и с трудом нашел там довольно заумную книжку по живописи, без единой картинки с голыми женщинами. Книжка называлась: «Деградация и упадничество западного искусства или путь в никуда». «Вот, это то самое, что доктор прописал!», — подумал Шувалов и взялся за изучение.

При встрече все получилось почти так, как он и предполагал. Холодно кивнув вместо приветствия своей красивой головкой с короткими светлыми волосами, художница с места в карьер спросила его, как он относится к искусству. Слава осторожно ответил, что положительно. И началось…

Она говорила и говорила, помахивая пальчиком в такт своим словам, все больше поднимаясь в своих собственных глазах над раздавленным оппонентом. Абрек, как опытный карточный шулер, который дает своему неискушенному партнеру выиграть одну-две партии, чтобы потом раздеть его до нитки, молчал. Он, открыв рот, с глупым видом слушал ее словоизлияния, всем своим видом показывая полную ничтожность.

Дождавшись, когда девушка окончательно расслабилась и потеряла осторожность, Слава начал действовать. Для начала он бросил фразу, будто считает, что ее информация не точна — предшественником сюрреализма был скорее дадаизм, нежели кубизм.

Что тут началось! Он считает?!!! Да кто он вообще такой, чтобы высказывать какое-то мнение, лапая чистое искусство своими немытыми руками. Однако Шувалов начал аргументировать свои мысли, ссылаясь на Бретона, Арагона и Элюара. Он обильно пересыпал свою речь названиями картин Сальвадора Дали и Макса Эрнста, свободно рассуждая об автоматическом письме — творчестве без контроля сознания, опирающемся только на подсознательные импульсы. Художница вначале сильно упиралась, но тогда Абрек стал цитировать целые страницы из книжки, которые услужливо предлагала его великолепная память.