После возвращения в комнату, мой взгляд, как магнитом притянула, стоящая на столе, злосчастная молочная бутылка. Выпить это — равносильно самоубийству, а вот побриться… Может, стоит попробовать? Зажимая нос одной рукой и, смочив бритву и щеки другой, я начал скоблить себя, молясь богу, чтобы не порезаться (заражение крови, в этом случае, можно было бы считать практически решенным делом). Чтобы меня не стошнило прямо посередине процесса, приходилось заниматься самовнушением, будто бы я только что, намазался дорогущим французским одеколоном. В самом деле, если говорят, хороший французский коньяк должен пахнуть клопами, то почему бы хорошему одеколону ни пахнуть плесенью?

Я умудрился попасть на построение вовремя и занял свое место в строю. Рядом со мной стояли Филонов с Телешовым. Они негромко переговаривались между собой.

— Что за повод для построения? Да еще такой срочный. Ты знаешь? — спрашивал Телешов своего друга.

— Хрен его разберет, — равнодушно отозвался Филонов. — Наверное, америкосы опять какие-нибудь ракеты в Европе разместили. Сейчас узнаем.

Заинтересовавшись их разговором, я придвинулся поближе. Оба офицера тут же закрутили головами по сторонам.

— Слушай, что это за запах? — сморщился Телешов. — Как будто сдох кто-то.

— Верно, — отозвался Филонов. — Какой-то мертвечиной потянуло. Во, воняет!

Он ткнул в спину, стоящего впереди него Панина и поинтересовался:

— Слышь, Сашка. А ты чувствуешь? Явно трупный запах.

Тот повернулся и, тоже потянув носом воздух, подтвердил:

— Да, так и есть. Похоже на жмурика.

Продолжить он не успел, потому, что прозвучала команда: «Смирно!» и вперед выступил Нечипоренко:

— Товарищи офицеры! У меня очень срочное и крайне печальное известие. Вчера наша партия, правительство и весь советский народ понесли невосполнимую утрату. После долгой и продолжительной болезни скончался Генеральный Секретарь ЦК КПСС Юрий Владимирович Андропов. Центральный Комитет Партии пока еще не принял окончательное решение, кто будет его преемником. В это неопределенное время мы должны быть особенно бдительны. Велика вероятность того, что империалисты воспользуются переходным периодом, чтобы нанести внезапный ядерный удар. Поэтому, с сегодняшнего дня, полк переходит на казарменное положение. Любые отлучки из гарнизона — категорически запрещены!

На Филонова с Телешовым было страшно смотреть. Они сначала покраснели, потом позеленели и, наконец, стали бледными, как полотно. Уставившись в землю, они не решались даже взглянуть друг на друга. Из передней шеренги к ним повернулся Панин, показал кулак и тихо зашипел:

— Ну, уроды! После построения я вам ножовкой по металлу языки поотпиливаю!

В это время мой организм дошел до предела выносливости, и желудок начало выворачивать наизнанку. Только важность политического момента и опасение, что этот, совершенно нормальный биологический акт, будет расценен, как мое личное отношение к утрате, постигшей Партию, помогли мне справиться с приступом тошноты.

Старший лейтенант Гулянюк ужинал в пустой техстоловой. Он неторопливо ковырялся вилкой в капустном салате, ожидая, когда Вика принесет второе. Наконец, она появилась. В руках у нее был поднос с дымящимся «жарким по-домашнему». Если по-честному, на тарелке лежали две, а то и три, полагающиеся продовольственным аттестатом, порции. Сегодня Вике было особенно необходимо, чтобы Адам находился в хорошем расположении духа. Предстоял серьезный разговор.

Официантка поставила поднос на стол, аккуратно сняла с него блюдо с аппетитно пахнущим мясом, потом села напротив офицера и осторожно поинтересовалась:

— Ну, так что, Адам?

— Чего? — отозвался тот, не поднимая глаз от салата.

— Что дальше делать будем?

— А что? Что-то надо делать?

— Адам! — раздраженно воскликнула девушка. — Не делай вид, что ты не понимаешь о чем я. Когда, наконец, мы поженимся?

— Ой, опять ты за свое! Давай, поговорим в другой раз. Что-то сегодня я не в настроении.

— Не в настроении?! Любовь со мной крутить, ты всегда в нужном настроении. А, как жениться — времени нет. Ты же обещал!

— Да мало ли, что мужик по пьянке сболтнет. Это же понимать надо.

— Ах, вот, как! — взвилась Вика, но тут же постаралась взять себя в руки, чтобы раньше времени все не испортить.

Она немного помолчала, потом выдала свою главную новость:

— Сегодня я хотела поговорить с тобой о другом. Я была у врача — я в положении!

— Ну и что? — Адам бросил вилку на стол, откинулся назад на спинку стула и тяжелым взглядом уставился на девушку, скрестив руки на груди. Казалось, что Викино сообщение его нисколько не удивило.

— Как что? — девушка явно не ожидала такой реакции. — Ребенок не должен расти без отца. Нам нужно, как можно скорее, зарегистрироваться.

— Я согласен с тем, что ребенок без отца — это плохо. Только почему ты ко мне пришла? Пусть отец ребенка на тебе и женится.

— Ты, что, с ума сошел!? — закричала Вика на всю столовую. — Ты — отец!

— Это ты с ума сошла, — тоже начал заводиться кандидат в мужья и отцы, — если думаешь, что меня можно купить на эти ваши дешевые женские штучки! Откуда я знаю, с кем ты еще гуляешь?

— Я ни с кем, кроме тебя, не гуляю! — рыжие волосы официантки растрепались. Глаза горели праведным гневом.

— А в прошлую субботу? Забыла, как я тебя нашел в гостинице в 115-ой, в дупель пьяную, вместе с твоей подружкой! Там что тогда, мужиков не было? Или мне это все привиделось?

— Это — Ленкины ухажеры.

— Ленкины? — голос Адама приобрел металлический оттенок. — Я тебя с этими хлопцами с братского полка уже не первый раз вижу. Предположим, даже твои слова — правда. Так что с того? Ты ведь когда напиваешься, тебя любой отиметь может. Ты даже и не заметишь!

Адам едва успел увернуться — содержимое тарелки летело ему прямо в лицо.

— Ну, ты дура! Ну, ты и дура! — крикнул он вслед Вике, которая уже бежала по проходу между столиками, прижимая передник к глазам.

Гулянюк посмотрел на остатки жаркого, стекающего по правому рукаву кителя и гречку, облепившую погон.

Ну, погоди. Сходишь ты у меня замуж!

«Это великий день! Только бы не сорвалось! Сегодня или никогда!», — повторял про себя Гусько, нервно подпрыгивая на сидении тягача и, попеременно поглядывая то назад, на свой буксируемый самолет, то на сидящего рядом, Панина.

Наконец-то, главная мечта его жизни приобрела вполне реальные очертания. Наконец-то, появился шанс покинуть этот грязный Совок. Наконец-то, он сумеет навсегда вырваться из этого липкого болота лжи и хмурых, вечно озабоченных лиц. Отныне, его судьба жить в мире, где люди всегда душевно улыбаются, и царит вечный праздник.

Решение, которое он выстрадал долгими армейскими ночами, было простым и элегантным — угнать на Запад свой собственный самолет. Ни более, ни менее. Все остальное — лишь дело техники.

Прежде всего, куда лететь? Это — понятно. До Финляндии всего двести километров, до Швеции, чуть подальше — около четырехсот. Однако лететь к финнам — значит быть полным идиотом. Эти точно выдадут обратно. Значит, остаются шведы. Что такое, в конце концов, для его самолета четыреста километров. Так чепуха, минут двадцать лета.

Следующий вопрос: как взлететь и садиться. Уверенность в том, что он сможет поднять машину в воздух и дотянуть до свободного берега давали ему навыки полетов на планерах и дельтапланах. Конечно, разница в пилотировании между тяжелым боевым самолетом и тем, что ему довелось испытать, должна быть огромной. Однако другого выхода нет — приходится рисковать. Необходимо осторожно выяснить у кого-нибудь из летчиков тонкости управления МиГом. Далее — посадка. Нет, об этом даже думать нечего. Это — чистой воды самоубийство! Никогда и ни при каких обстоятельствах, он не сможет безопасно посадить самолет, не имея ни единого часа налета на машине этого типа. Значит, единственный способ попасть в Швецию живым — катапультироваться над ее территорией.