Это выглядело, как если бы кто-то варил Башню в гигантском бурлящем котле.

К этому чувству — благоговейному страху — примешивался и профессиональный интерес. Конечно, никогда раньше он не видел ничего подобного, вот разве что по телевизору 11-го сентября, когда обрушились башни Всемирного торгового центра в Нью-Йорке.

Как профессионал, он понимал, что в нынешней ситуации спасти кого-нибудь будет крайне сложно — если вообще возможно.

Он оценивал их шансы — его собственные и пилота — как мизерные. Настолько ничтожные, что не стоило принимать их в расчет… Но их надо было попытаться использовать до конца.

Внезапно он почувствовал живейший интерес к этому человеку, который сидел за рычагами управления геликоптера: «Интересно, отдает ли он себе отчет в том, на ЧТО он идет? ЧТО ему грозит?»

В принципе, со стороны было все просто. Кроме смерти, ничего больше не грозило. Но ведь…

Смерть — это вовсе не безликое понятие; она изобретательна и индивидуальна, как сама жизнь. И — это звучало немного кощунственно — она может быть прекрасной. Она ДОЛЖНА быть прекрасной; подводить всему итог, являться убедительной точкой в конце красивой фразы.

Он снова вспомнил слова отца. В последнее время он их часто вспоминал.

Кстин считал, что с батей ему крупно повезло. Батя не поучал, не настаивал и не изрекал, но батя спрашивал так, что мурашки бежали по коже.

За две недели до его смерти Кстин гулял с ним в последний раз по двору больницы. Отец был худой и высохший, как палка, ноги не слушались его и заплетались. Кстин держал отца под руку; они отошли подальше от шестого корпуса, где отец провел последний месяц; батя выкашлял очередную порцию разлагающейся внутри него опухоли и, воровато оглядевшись, спросил:

— Принес?

Кстин вздохнул и пожал плечами.

— Принес. — Он достал пачку «Примы», прикурил сигарету и сунул в желтые сморщенные губы отца. — На… Хотя ты знаешь, что скажет на это врач…

Отец с наслаждением затянулся, снова закашлялся, а потом… Он достал ту самую книжку карманного формата в синем дерматиновом переплете — Библию. Глаза его вновь азартно заблестели.

— Ты посмотри, Костик, какая интересная штука. Вот ведь… Я раньше никак не мог понять — почему Он это допустил?

— Что? — спросил Кстин.

— Как «что»? Чтобы Его распяли. А?

— Ну… — Кстин не слишком понимал отцовское увлечение и Библией не интересовался. — Не знаю.

— Ведь Он мог творить самые разные штуки: накормить несколькими хлебами и рыбинами целую прорву народу, изгнать из одержимого бесов, исцелить недужных и даже… — отец с трудом поднял дрожащий узловатый палец, — воскресить Лазаря! А?

— Ну, и что?

— Да как что? Ты смотри: Он мог бы вызвать небесную кавалерию, всяких там ангелов и архангелов, и они бы покрошили всех в капусту! Разве не так?

Кстин с грустью посмотрел на отца. На языке у него крутился вопрос: «Так почему же этот всемогущий Бог не исцелит тебя?», но, к счастью, он промолчал.

Отец расценил его молчание по-своему — решил, что у сына просто нет ответа.

— Ну вот! Мог бы — и не сделал! Он ДАЛ себя распять! И как это прикажешь понимать? Самоубийство? Но ведь Он осуждает самоубийство?

Да. Действительно, что-то не сходилось. Было в этом какое-то противоречие. Кстин напряг память и постарался собрать воедино обрывки своих скудных знаний о Священном Писании.

— Нет, это не самоубийство… Это — жертва. Искупление. Он умер на кресте за грехи всего мира…

— И даже за тех папуасов, которые в Него не верят?

— Ну… Наверное, и за них тоже. Он же одинаково всех любит.

На губах отца заиграла нехорошая усмешка, и Кстин испугался, что он сейчас услышит: «Зачем тогда Он создал такую скверную штуку, как рак? И зачем посадил ее в мою грудь?», но батя лишь фыркнул.

— Это конечно… Он всех любит. Только… Это не основная Его работа. Любить должны мы сами — себя и друг друга, а Он… Он дает нам выбор…

Отец замолчал и выпустил струю голубого дыма.

— О чем ты? — Кстин не мог уловить смысл, скрытый в словах отца.

— О чем? Я вот о чем. Он создал человека свободным, понимаешь? Но свобода — это штука такая… Троянский конь. Не всем она нужна. Он постоянно ставит нас перед выбором: на-ка! Решайся! Каким путем ты пойдешь? Один путь легкий, но он ведет в никуда. А другой — сложный, и по нему очень тяжело идти… Все это — перед тобой. Куда ты свернешь? Какую дорожку выберешь? Если выберешь сложный, это потребует всех твоих сил, но… Штука в том, что Он все знает. Он видит, что тебе по плечу, а что — пока рано. Все реально. Все в твоих силах. Ты можешь сделать все, что Он тебе предлагает. — Отец крепко сжал руку сына. — Но если ты все время будешь выбирать легкую дорожку… Он потеряет Веру в тебя. Понимаешь? Он так же верит в нас, как мы в Него. Потому что мы не вши… Мы — люди!

— Так что же? — Кажется, Кстин начал понимать, к чему клонит отец. — Ты хочешь сказать, Он дал себя распять, потому что это был Его выбор?

Отец рассмеялся.

— Мальчик мой… Ты ничего не понял. Нет. Дело не в этом.

— А в чем?

— Он не хотел лишать выбора тех… Других… Которые забивали гвозди Ему в руки. Потому что они тоже были свободны… И еще — для того, чтобы мы помнили вот о чем. Может быть, всякий раз, когда ты выбираешь легкую дорогу, ты тем самым забиваешь гвозди в Христа? А? — голос отца понизился до свистящего шепота, и Кстин ощутил удушающее зловоние — запах недужной разлагающейся плоти, — вырывавшееся из его рта. — Разве это не страшно?

Он щурился от сигаретного дыма — худой высокий старик, изъеденный смертельной болезнью, но Кстину показалось, что вовсе не от дыма в уголках его глаз показались слезы. Не только от дыма.

Видимо, отец о чем-то жалел. Видимо, когда-то он не смог сделать правильный выбор, а теперь уже было слишком поздно.

— Ты помидоры подвязал? — внезапно, без всякого перехода, спросил отец.

— Нет, — честно признался Кстин.

— Зря.

— Гвоздь, забитый в Христа? — пытаясь обратить все в шутку, сказал Кстин.

— Маленький гвоздик, — совершенно серьезно ответил отец. — Но ведь нас так много. Хоть ты Его пожалей.

— Хорошо… Обещаю.

То, что они летели в Башню, не особенно надеясь на успех и боясь признаться в этом друг другу и даже самим себе, тоже, в общем-то, было их сложным выбором. Два больших ржавых гвоздя остались лежать на асфальте троллейбусного круга.

Пилот прибавил газу и увеличил угол наклона лопастей; вертолет почти отвесно стал подниматься вверх, к самой крыше Башни.

Трибунцев развернулся от солнца и стал заходить на посадку.

Кстин насчитал восемь человек, столпившихся на крошечной вертолетной площадке. «Это — все? — ужаснулся он. — Неужели больше никого?»

Он вглядывался в эту кучку испуганных, кричащих, машущих руками людей и не мог найти Марину. Он не знал, что и подумать: хорошо это или плохо — то, что он ее не видит? «Может, ее и нет в Башне?» Может быть. Точно так же может быть и другое: она не смогла выбраться из своей квартиры или с ней что-то случилось…

— Я не могу сесть, — прозвучал в наушниках голос пилота. — Я порублю их винтами…

— Зависни метрах в трех, я спрыгну и отгоню всех на лестницу.

— Давай! — пилот кивнул и осторожно сдвинул машину вперед. Потом еще вперед.

Кстин ухватился за наушники, пытаясь их снять.

— Костя! — раздался голос пилота. Кстин обернулся. — Я — Володя!

Кстин кивнул.

— Учти, парень, — сказал пилот. — У тебя билет в оба конца!

— Конечно! — улыбнулся Кстин, сорвал наушники и, борясь с воздушными потоками, распахнул дверь.

Он ступил на полоз, присел и обхватил его руками. На мгновение он подумал: «Что будет, если меня снесет ветром?» Дурацкая мысль дрожью пробежала по телу. «Ну, тогда буду лететь немножко дольше».

Он отпустил руки.

К счастью, его никуда не снесло. Кстин приземлился прямо в центр вертолетной площадки, и это было здорово. Если он угодил точно в середину, значит, и вертолет сядет как надо. Сомневаться в пилоте не приходилось.