Ставка на насилие и жестокость Ленина — наиболее расхожие темы в сочинениях негативного толка о Ленине, большевизме и событиях 1917 года. Однако постановка этих вопросов всегда грешит субъективизмом. Советские историки, говоря о гражданской войне, выделяли жестокость «белого» террора и подчеркивали объективную обусловленность террора «красного». Та же тенденция, только с обратным знаком, заметна у апологетов белого движения в России. Между тем, каждому, кто хоть в малейшей степени стремится сохранить объективность, ясно видно, что в той ситуации, которая возникла в России после февральско-мартовских событий 1917 года (причем большевики были далеко не главными фигурантами этих событий), кризис государственности стал необратимым, следствием чего стала неизбежность гражданской войны. Вопрос был лишь в том, какие формы она примет. В гражданской войне нет правых и виноватых, в ней каждая сторона имеет свою «правду», и никаких других путей достижения этой «правды», кроме вооруженной борьбы, в этом мире не существует. Для Ленина это было просто очевиднее, чем для кого бы то ни было, ибо он с 1900 года жил и мыслил категориями гражданской войны. В гражданской войне компромиссы и перемирия невозможны (или почти невозможны), она ведется на полное физическое уничтожение противника, и это предопределяет ее крайнюю степень жестокости, иногда, быть может, даже против воли ее отдельных участников. Нет сомнения, что жестокость проявлялась и со стороны белых, и со стороны красных. Концлагеря были и у тех, и у других, массовые расстрелы применялись и с той, и с другой стороны. Ленин на этом фоне выделяется лишь тем, что принимал это как данность и не считал жестокость в данной ситуации чем-то противоестественным. И полагал необходимым «вколачивать мысль о неизбежности террора», как вспоминал Троцкий1, в головы своих однопартийцев. Перед ним все время стоял образ Парижской Коммуны, погибшей, по его глубокому убеждению, из-за мягкотелости и излишнего «демократизма» ее вождей. В то же время и ответный террор контрреволюции был для него так же естественен и логически обоснован. Максим Горький вспоминал, что когда он пришел к выздоравливающему после покушения на него Ленину, тот, в ответ на возмущение Горького, нехотя и совершенно спокойно сказал: «Драка. Что делать? Каждый действует как умеет»[308]. А потом, говоря о том, что именно большевики указали массе путь к человеческой жизни из рабства нищеты и унижения, Ленин «засмеялся и беззлобно сказал: — За это мне от интеллигенции и попала пуля»[309]. Нет никаких оснований не верить этому свидетельству.

Ленин не исключал возможности собственной гибели и относился к этому вполне философски, о чем свидетельствует Троцкий: «А что, — спросил меня однажды совершенно неожиданно Владимир Ильич, — если нас с вами белогвардейцы убьют, смогут Бухарин со Свердловым справиться?

— Авось не убьют, — ответил я шутя.

— А черт их знает, — сказал Ленин и сам рассмеялся.

На этом разговор закончился»[310].

Осталось множество письменных распоряжений Ленина с угрозами расстрелов или «засадить того-то и того- то в каталажку». Но, как справедливо отмечает Н. Васецкий в своем послесловии к сборнику «Вождь. Ленин, которого мы не знали», фактов использования этих распоряжений что-то неизвестно. «Шума было больше, чем фактического дела»[311]. Более того, в воспоминаниях соратников Ленина есть указания на то, что и свое ближайшее окружение в памятный день 25 октября 1917 года Ленин грозился расстрелять, если они проворонят власть, свалившуюся к их ногам. Это была риторика, говорившая о максимальном психическом напряжении, если хотите — эмоциональная разрядка этого напряжения. Своеобразная, с этим никто не спорит, но не более того. Этот тезис можно подтвердить ссылкой на письмо Ленина А.А. Богданову и

С.И. Гусеву от 11 февраля 1905 года, в котором Ленин пишет: «Нужны молодые силы. Я бы советовал прямо расстреливать на месте тех, кто позволяет себе говорить, что людей нет. В России людей тьма, надо только шире и смелее, смелее и шире, еще раз шире и еще раз смелее вербовать молодежь…»[312]. Вряд ли кто будет оспаривать то, что в данном случае призыв расстреливать на месте не более чем выражение эмоций, и не более того. Это — что касается распоряжений о судьбе индивидуальных лиц. По отношению к классовому противнику (конкретным социальным группам) это уже была не риторика, для Ленина это была данность классовой борьбы, перешедшей в фазу гражданской войны. Если не мы их, то они нас — третьего не дано.

Когда Лев Каменев в период своего кратковременного пребывания на посту председателя ВЦИК издал декрет, отменяющий смертную казнь, Ленин пришел в бешенство: «Вздор, — повторял он. — Как же можно совершить революцию без расстрелов? Неужели же вы думаете справиться со всеми врагами, обезоружив себя? Какие еще есть меры репрессии? Тюремное заключение? Кто ему придает значение во время гражданской войны, когда каждая сторона надеется победить?»[313]

Для Ленина гражданская война — это игра без правил. Он апеллирует к истории Великой французской буржуазной революции, к истории Парижской Коммуны, убеждая своих сторонников, что игра по правилам — это путь к поражению, к гибели. Центральной формулой всей его деятельности в этот период становится положение, высказанное им в работе «Очередные задачи Советской власти» (март-апрель 1918 года): «Недостаточно быть революционером и сторонником социализма или коммунистом вообще. Надо уметь найти в каждый особый момент то особое звено цепи, за которое надо всеми силами ухватиться, чтобы удержать всю цепь и подготовить прочно переход к следующему звену, причем порядок звеньев, их форма, их сцепление, их отличие друг от друга в исторической цепи событий не так просты, и не так глупы, как в обыкновенной, кузнецом сделанной цепи»[314].

Очевидно, Ленину была хорошо известна английская поговорка: «Каждая цепь не крепче своего самого слабого звена». Но и в этом положении присутствует вера в активного человека, способного подчинить своей воле реальность, способного к преобразованию этой реальности.

Уже находясь у власти, Ленин пытается в процессе становления всей социально-политической и экономической конструкции придать ей системный характер. Явно видно, что это у него не получается. И это его, несомненно, мучило. Он пытался создать систему власти, способную к самоконтролю, но при этом остающуюся сверх- централизованной. Он явно видел нарастающую концентрацию власти в партийном аппарате, и пытался найти противовес. Именно этой проблеме посвящена одна из его последних работ — «Как нам реорганизовать Рабкрин», в которой он призывает «превратить пленумы ЦК в высшие партийные конференции, собираемые раз в 2 месяца при участии ЦКК. А эту ЦКК соединить… с основной частью реорганизованного Рабкрина»[315]. Но это более смахивает на политическую алхимию.

До 1920 года, до краха знаменитого «похода на Варшаву» он сохраняет надежду раздуть пламя мировой революции. С 1918 па 1920 год он неоднократно заявляет о близком ее начале. Трудно сказать, что это было: своеобразный пиар, попытка внушить массам оптимизм, веру в необратимость революционных перемен, или искренняя жажда мировых классовых битв. Но когда он осознает, что надежда на близкую мировую революцию становится все более и более призрачной (хотя в ленинских текстах 1922–1923 гг. мировая революция по-прежнему подается как неизбежность мирового революционного процесса), а вокруг Кремля лежит разоренная и озлобленная крестьянская страна, не принимающая «военный коммунизм», он делает резкий (не все достаточно представляют себе, насколько резкий!) поворот, преодолевает чудовищное сопротивление внутри своей собственной партии (к тому времени качественно весьма изменившейся), признает право на легализацию рыночных отношений (как единственный выход из хозяйственного тупика) и начинает строить государственный капитализм на уже совершенно иной социально-экономической основе.