Все это я считала давным-давно забытым, но тут Ян истолковал мои слова так, как ему хотелось, и неожиданно признался, что любит меня еще больше прежнего и всегда любил, только сказать не мог и не хотел — ему казалось, что я нашла свое счастье с другим...

Мои вещи были уложены. Ян проводил меня до автобуса. Я уехала — только не в Ригу, а в Калниене, к другой моей тете, решила провести у нее остаток отпуска.

Сперва я хотела совсем забыть Ояра — вычеркнуть из своей жизни, будто его не было. Позже, немного разобравшись в себе, я подумала, что нам все-таки стоило бы объясниться, поговорить серьезно, но никак не могла заставить себя поехать в колхоз; мне казалось, что все будут показывать на меня пальцем, смеяться... И я отложила объяснение до встречи с Ояром в Риге. Но в Риге меня постигло новое разочарование: Ояр прислал длинное письмо, в котором сообщал, что решил остаться в «Глубокой вспашке». Он и меня звал в колхоз: в сельсовете требуется заведующая библиотекой. Прочтя это письмо, я вложила его в конверт и отослала обратно с запиской, попросив больше не докучать мне такими посланиями. Ояр все же прислал еще несколько писем. Я их тоже отсылала обратно... До того даже унизилась, что вскрывала эти письма над паром, прочитывала, а потом опять заклеивала конверты и отсылала по обратному адресу, чтобы Ояр думал, будто я их не читаю... Товарищ следователь, мне трудно все это рассказывать... Но я чувствую, надо быть честной и откровенной до конца...

— Для очистки совести, — процедил я сквозь зубы и сразу пожалел, что дал волю своей чисто человеческой неприязни к этой женщине, которая теперь-то, кажется, была уже вполне искренней. К счастью, Ливия, не уловила моего презрительного тона.

— Да, мне становится немножко легче, — призналась она со вздохом. — В тех письмах Ояр пытался объяснить, почему он решил остаться в колхозе: ему казалось, что там его работа нужнее, да и сельская жизнь ему очень понравилась; Теодора для него пустое место — он удивлен, как я только додумалась до такой чепухи?

Но я стояла на своем. Ничего, подожду! Если Ояр меня любит, я сломлю его сопротивление, он приедет ко мне первым. И тогда я уговорю его вернуться в Ригу. Я считала невозможным жить там, где надо мной смеются люди. И в том числе Теодора!.. При мысли о Теодоре у меня кровь бросалась в голову... Вы понимаете, товарищ следователь? Сама же я вела себя глупо, а винила только человека, который спровоцировал меня на это глупое, вульгарное поведение...

Ливия смолкла. Молчал и я. Наверно, полагалось, сказать хоть какие-то слова утешения, но я был так зол на эту женщину, что не мог лицемерить, изображать сочувствие.

И вдруг мне подумалось: «Да, брат, легко судить со стороны, критиковать и анализировать! А как ты сам вел себя в тот момент, когда позвонил Айе и услышал в трубке мужской голос?»

От этой внезапной мысли мне стало неуютно, и вся непогрешимость грозного судьи вмиг рассеялась. Я пробормотал бессвязно:

— Да, человек не должен... Не должен забывать, что даже к сильным эмоциям нельзя примешивать... — И тут очень правильные, но чересчур нравоучительные слова застряли у меня в горле. Спеша преодолеть неловкости я стал подавать сигналы гудком автомобиля.

Вскоре мы все втроем сидели в машине. Доехали до хутора Земитов. На прощание Ливия протянула мне руку.

— Разыщите убийцу! Разыщите быстрее! — воскликнула она и опять расплакалась.

Я взглянул на Яна Земита: он смотрел на свою родственницу взглядом, полным отчаяния и наверняка выражавшим больше, чем простое сострадание. И тут я кое-что вспомнил:

— Извините, у меня еще один вопрос!

Я подошел к Ливии и молча показал ей куриного бога.

— Где вы его взяли?! — вскричала Ливия.

— Разве вы...

— Это мой! Несколько лет назад я нашла этот камешек в Крыму. Дала обточить немножко. Там верят, что эти камешки приносят счастье... Весной я подарила его Ояру, — беззвучно закончила Ливия.

— Возьмите!

— Нет!! — вскричала Ливия и отпрянула, будто у меня на ладони лежала ядовитая змея.

Земит возмущенно оглянулся на меня и пошел следом за Ливией к дому.

Отъезжал, думая о курином боге. Вполне возможно, что Ванадзинь носил этот камешек при себе и выронил на месте трагического происшествия. Если Ливия не лжет. А если она лжет... Впрочем, зачем ей лгать? Разве только если она сама... Нет, это невозможно! А Райбач? Даже если куриный бог не его, это еще не доказывает, что третьего октября Райбача не было там, где застрелили Ванадзиня... А Клява? Скорее в лабораторию!..

В лаборатории меня ожидали большие новости: на ружье Ешкуля были обнаружены отпечатки пальцев двух человек. Одни — Ояра Ванадзиня. Кому принадлежали другие, пока неизвестно. Во всяком случае, не Райбачу. Осталось также неизвестным, чьи следы мы нашли в сарае и в комнате Ешкуля вместе со следами Райбача.

Без сомнения, Райбач действительно провел в сарае Ешкуля какое-то время. Анализ подтвердил, что бензин, вылитый там, действительно был с примесью ржавчины. Зато Райбач лгал, утверждая, что не заходил в комнату Ешкуля. Его изобличали следы... Хотя ружья он не трогал.

Нужно выяснить, что он искал в комнате и почему отрицал это. И кто был тот, второй, оставивший следы в сарае и в доме и отпечатки пальцев на ружье? Побывал ли этот неизвестный в сарае и в комнате одновременно с Райбачем, раньше его или позже? Ясно было одно: Райбач лжет. Ружьем Ешкуля пользовался некий Икс. Иксом не был Ешкуль (это доказывают отпечатки пальцев Ешкуля, которые мы сняли). Как попало к этому Иксу ружье Ешкуля, находившееся у Ванадзиня? Может быть, он взял его в Песчаном, а потом застрелил Ванадзиня из укрытия или убил его после рукопашной схватки?

Райбач сам не стрелял, но это ничуть не снимает с него подозрений. Он мог быть соучастником, даже инициатором преступления... Ружье после убийства Ванадзиня было спрятано в доме Ешкуля. Преступник был уверен, что орудие убийства не станут искать в доме, хозяин которого отсутствует. Очевидно, Икс знал где Ешкуль прячет ключ от дома. Райбач мог сообщить ему.

Ну а Клява? Нет! Хотя из ружья Клявы третьего октября тоже был произведен выстрел, эта нить, очевидно, все-таки не ведет к цели.

Итак, где искать Икса? Среди знакомых Райбача? Или же, независимо от Райбача, среди людей, которые, знали, куда Ешкуль прячет ключ от дома? Был ли Икс только орудием мщения Райбача или у него были собственные мотивы?

Я с досадой констатировал, что на все эти вопросы у меня есть только один ответ: мне еще очень далеко до полной ясности.

Из города я поехал прямо в Песчаный. Барвики мне обязательно что-то скажут насчет ружья: если оно было, у Ванадзиня, они не могли этого не знать.

Я застал старичков пригорюнившихся, подавленных, но меня они встретили сердечно. Мамаша Барвик сразу захлопотала, поставила на стол яичницу с салом и принялась меня угощать.

— Говорят, Ояр был метким стрелком? — как бы невзначай спросил я.

— А как же! — подтвердила мамаша Барвик. — Разок только сходил и славных двух уточек принес, мне отдал: что ж я, говорит, с ними делать стану. Ну, я ощипала, изжарила. За обедом все ел да похваливал.

— У него, наверно, ружье хорошее было.

— Да он ружье-то у Ешкуля брал, — сказал Барвик.

— А где же оно теперь?

Барвики переглянулись, пожали плечами, покачали головами. Чего не знают, того не знают. Видно, Ояр хозяину отдал.

Мы потолковали о том, о сем, потом я попросил их еще раз подробно рассказать о событиях того дня, когда они в последний раз видели Ванадзиня. Старички стали неторопливо рассказывать, перебивая и дополняя друг друга.

...Ванадзинь вернулся домой, сказал им, что едет в город, умылся, зашел в свою комнату и переоделся. Потом сунул голову в дверь и спросил хозяев, как раз обедавших на кухне, не надо ли чего привезти из города. Они ответили, что ничего не надо, он сказал «счастливо оставаться» и вскорости вышел.