— Здравствуйте, Бредис!

— Адамсон, вы! Да еще с почетным караулом! Откуда? Не похоже, чтобы вы возвращались после романтичного приключения. Понятно еще, что я в мои годы страдаю хронической бессонницей, но вы...

— Мы с Лапсинем не очень прилично вторглись в поздний час в один дом. Словом, мы возвращаемся от Беллы Зар... Скажите, товарищ Бредис, когда вы просили ее ничего не трогать в комнате покойного, что вы надеялись там найти?

— Хоть какие-то указания, какую-то соломинку, за которую можно было ухватиться. Без причины людей не убивают. В письме «уполномоченного» была фраза, что Зар виновен в своей смерти. Однако оставим служебные темы. Ночь-то какая! Куда вы сейчас направляетесь?

— К реке.

— Я провожу вас немного. Мне все равно куда, лишь бы ходить. Как подвигаются дела, Адамсон, лучше, чем у меня?

Помолчав, я заговорил:

— Чтобы мои дела шли хорошо, я прежде всего должен вооружиться теорией. Я имею в виду не только юридический багаж. Добраться бы до самых основ! Что главным образом приводит человека к конфликту с другими людьми, с обществом?

— Странные мысли в сказочную летнюю ночь, — заметил Бредис. — Что приводит? Тысяча и одна причина. Эгоизм и своекорыстие всех видов только одна и наиболее примитивная из причин. Еще что? Взаимное непонимание, нетерпимость, обиды, различные комплексы... Вам ни за что не удастся в чистом виде выявить «конфликт личности с обществом».

— Почему так незначительна роль воспитания? Принято говорить, что характер можно формировать, но результаты пока еще слишком ничтожны. Почему? Недостаточно, видно, только преподать нормативы этики, философии, искусства, педагогики. Человека воспитывают. И вдруг в порядочной, интеллигентной семье, где родители почти наизусть знают Макаренко, применяют весь арсенал педагогического оружия, сами подают личный пример, один из сыновей вырастает негодяем. Почему? Почему все положительное, что он воспринимал от среды с малых лет, превратилось в нем в свою противоположность? И наоборот: выросший среди подонков...

— ...оказывается непорочным, как пресловутая белая лилия на болоте! — И Бредис расхохотался.

— А мне не смешно, — обиделся я.

— Я на это и не рассчитывал. Горький смех не свойствен возрасту, богатому иллюзиями.

— Только иллюзиями?! — вспыхнул я.

— Нет, нет, не только! Конечно, так же и серьезнейшим, до трагизма серьезным, ригористическим отношением к жизни. «Все или ничего!» Немедленно подавай вам, молодым, все или ничего. Да еще в самом чистом виде! В аксиомах! В непогрешимых и несокрушимых истинах!

— Что это вы говорите, Бредис! Далеко ли мы уйдем без ясных ригористичных принципов, без истины? Вы же так не думаете, не можете думать того, что говорите...

— ...являясь рыцарем той же истины, обязанным ее защищать, охранять, извлекать на свет из всяких там миражей... Не так ли?

— Конечно. На это нацелена вся работа следователя, не мне преподносить вам... дежурную истину об истине.

— Знаю, знаю. Не одни следователи ломали голову над понятиями — истина, справедливость... И философы, и ученые...

Мы пошли дальше. Я заметил Бредису:

— Если, однако, распространить теорию относительности на понятия истины и справедливости, то...

— Вы мне надоели, мой друг, вы мне по горло надоели! Какой-то монстр, а не юноша: в лунную ночь, когда любой нормальный человек радуется ее красоте и ударяется в романтику, сей ультраблагородный, образцовый следователь демонстрирует остроту своего ума, обсуждает профессиональные проблемы...

В другой раз я бы ответил на это зубоскальство какой-нибудь оскорбительной резкостью, а тут не мог. И сам не знаю почему. Может быть, потому, что насмешливые слова Бредис произнес ничуть не насмешливым тоном, скорее мягко и печально. И я ответил ему совершенно серьезно:

— Хотите верьте, хотите нет, я не собирался блистать перед вами остротой ума, которой у меня нет и быть еще не может, не хотел демонстрировать ничего, в том числе и благородство. Красота ночи? Если хотите знать, именно красота заставила меня сегодня призадуматься о причинах возникновения преступности.

— Красота ночи?

— Не только! Я уже сказал, откуда мы идем. Не могу я переварить, не могу и, учтите, не желаю мириться с тем, что порядочным и красивым во всех отношениях людям... в данном случае, Белле Зар... изуродовал жизнь какой-то последний негодяй, выродок...

Наступило долгое молчание. Бредис заговорил первым:

— Извините меня за то, что я лишний раз дразнил и провоцировал вас. Вы, Берт, конечно, слыхали и сами заметили, что у меня прескверный характер. Ну, а теперь мне пора попрощаться и шагать восвояси. Я же и так улизнул оттуда через окно, как школьник.

Помахав правой рукой мне и Лапсиню, Бредис пошел обратно. И тут же я услышал за спиной:

— Берт!

Я оглянулся. Бредис стоял в шагах десяти от нас, в чистом ночном воздухе отчетливо звучал его голос:

— Подумайте все же когда-нибудь о том, что произойдет, если масштабы теории относительности применить в философии тоже! Теоретически, как вам угодно было выразиться. А почему бы и нет? Неужели мы должны оставить эту гениальную теорию в лапах математиков, кибернетиков и тэ дэ?

Еще раз помахав нам рукой, Бредис зашагал в свой санаторий, а мы с Лапсинем поехали в город.

Что из всего было сказано им серьезно, что в шутку? Не без тайной радости я отметил, что сегодня Бредис впервые назвал меня по имени.

Войдя в квартиру, я зажег свет в прихожей и сразу отправился в ванную, под душ; мне всегда казалось, что холодная вода обладает чудодейственным свойством смывать не только пыль и физическую усталость, но и излишнюю взбудораженность, работу мозга «на холостом ходу».

Как только я вошел в комнату, меня сразу же, у порога, остановило ощущение, будто я в комнате не один. Подобное ощущение испытывают многие: входишь в помещение и каким-то шестым чувством воспринимаешь присутствие человека, хотя и не видишь его и он не выдает себя ни звуком, ни движением...

Часть комнаты закрывал от меня шкаф, стоящий у двери. Я медлил нажать выключатель, в голове молниеносно проносились догадки: Айя? У нее есть ключ от моей квартиры. А если не Айя, если... Квартиру Бредиса тоже сумели отпереть... А пистолет у меня в прихожей, в пиджаке.

Вдруг я рассердился на себя и прошел в комнату. Окно было залито лунным светом, я увидел, что на тахте лежит человек.

— Айя!

Я подошел к тахте, ее руки обвились вокруг моей шеи.

— Берт, что с тобой? Скажи мне, что с тобой? Я не могу так, не могу, слышишь!

Руки, обвившиеся вокруг моей шеи, дрожали.

— Я боюсь за тебя, Берт. Бредиса ранили.... Откажись! Ради меня, я прошу, откажись от этого дела! Почему ты... почему именно тебе надо этим заниматься?

— Подумай, что ты говоришь! А почему кому-нибудь другому? За каждого кто-то да боится.

— А ты? Меня ты успокаиваешь как ребенка, а сам? Сам-то ты разве не боишься? Только не лги! Почему ты так долго стоял у двери? Разве ты не боялся, не нервничал?

— Какое это имеет значение?

— Берт, откажись, прошу, умоляю тебя! Я забыла наши разногласия, пришла... первая...

— Я оценил это. Но давай серьезно, Айя, совсем серьезно! Чтобы не тратить зря нервы и время на подобные разговоры... Ненужные... Скажу тебе, Айя, прямо: не думаю, что ты по-настоящему взвесила то, что сейчас говоришь и требуешь от меня. Скажи: ты уверена в том, что к подобному предложению — ради любви отказаться от своей работы, какой бы она ни была, — можно отнестись серьезно?

— Ну, если ты так переворачиваешь каждое слово...

— Если говорить, так уж поставить все точки над «i».

Айя не отвечала. Я лег на тахту рядом с ней. Напрасно прождав, что она заговорит, я заметил миролюбиво:

— Давай отложим разговор. Наверно, спать хочется?

Молчание. Я повернул голову к ней. Серебристый, холодный свет луны разливался по комнате. Айя лежала не шевелясь, с закрытыми глазами, видно, и вправду уснула.