Шофер Сильвий Черксте явился ко мне в конце дня, только что возвратившись из дальнего рейса. Пришел прямо из гаража. Черксте был плотным блондином, с красноватым, бугристым лицом и совсем светлыми, почти белыми бровями и ресницами. Возраст — сорок один год. Он глядел на меня, не скрывая своего деланного или подлинного удивления и возмущения тем, что его вызывают в прокуратуру уже второй раз.

Едва поздоровавшись, Черксте грубовато спросил:

— Чего вам еще от меня надо? Носись тут... Будто мне больше и делать нечего.

— Расскажите по порядку все, что вы делали двадцать шестого июня после того, как все ушли с места привала и вы остались один.

— Я же все уже рассказал тому, первому следователю.

— Пожалуйста повторите!

— Что делал... Канителился у машины. Сам никуда не ходил и вокруг ни души не видел, никакие посторонние не шлялись. Менял камеру на заднем колесе, вентиль проклятый пропускал воздух прямо со свистом.

— Значит, вы целый час меняли одну камеру?

— А я разве так говорил? Так я не говорил. Камеру менял ну, минут двадцать, двадцать пять.

— А потом?

— Проверял зажигание.

— Сколько времени вы проверяли зажигание?

— С полчаса.

— Так долго?

— Послушайте, товарищ следователь, что это вы так чудно со мной разговариваете? Скажите, разве человек, когда он что-то делает, смотрит на часы, чтобы знать минута в минуту, сколько он проработал? Цепляетесь вы ко мне!

— Не волнуйтесь, Черксте! Я и не думаю к вам цепляться.

— Не волнуйтесь, не волнуйтесь... Посмотрел бы я, как вы бы не волновались на моем месте... Человек же соображает: не верят ему, каждое слово точно под микроскоп кладут.

Для разговора с этим человеком нужно было терпение, которым я никогда не мог похвастать, хорошо, что хоть мог изобразить его внешне.

— Итак, примерно полчаса вы проверяли зажигание. Может быть, кто-то все же видел, как вы возились у машины, и мог бы подтвердить, что вы действовали именно так, как говорите?

— Нет, — ответил Черксте, подумав, — подтвердить-то некому, я же был у машины один. Кноппе появилась всего на минутку и сразу ушла.

— Кноппе?!

— Да, Визма Кноппе, машинистка с фабрики.

— В какой же момент она подходила к вам?

— Не ко мне, а к машине... В какой момент? Незадолго до того, как все стали возвращаться.

— Расскажите, пожалуйста, подробно.

— Подробно. Ну так вот: я как раз поднял капот, осматриваю мотор, работаю ключом, взглянул — Кноппе идет. Что тут особенного, идет так идет, чего мне глазеть на нее, я делом занят. Второй раз голову поднял — она уже уходит.

— От машины? Ни слова не сказав?

— Да.

— Куда?

— Да просто прочь. Я ей вслед не глядел.

— А что она делала у машины?

— Да, ей-богу же, не знаю! Я увидел только, как подходила, а второй раз посмотрел — она уже уходит.

— А она вас видела?

— Кноппе? Она на меня не глядела, но, наверно, все-таки видела, я ж там брякал ключами, не могла она не услышать.

К концу нашего разговора Черксте успокоился и уже не смотрел на меня встревоженно, как будто за столом следователя сидит коварный крючкотвор, который по соображениям, недоступным для простых смертных, так и норовит заманить человека в ловушку, «цепляется», по выражению Черксте. Как неприятно видеть у людей такое недоверие, подозрительность, пугливость. Чувствуешь себя без вины виноватым, оскорбленным и за себя, и за все «юридическое сословие».

Не об этом мне надо было теперь думать!

Визма Кноппе: двадцать два года, стройная фигура, длинные руки и ноги, стриженые каштановые волосы, миловидное личико со вздернутым носиком в веснушках, плутовская улыбка. Глаза большие, синие, наивные. (Внимание! Слишком наивные и невинные.) Болтунья. (Внимание! Нервно говорливая! И руки нервные, пальцы неустанно что-то теребят.)

У Бредиса написано, что Кноппе купалась вместе с женщинами. После купания ушла с Беллой Зар, они направились вдвоем к месту среди скал, где находилась группа любовавшихся закатом; потом все они, восемь человек, вернулись к столу. Судя по показаниям этих восьми, запротоколированным Бредисом, вернулись все вместе. Однако шофер Черксте...

Кноппе трещала, будто у нее во рту двадцать языков:

— Вы, наверно, вызвали меня из-за несчастной поездки за город, а? Вернее, сначала она была совсем не несчастная, наоборот, все так веселились... Ой, не могу! Кто бы подумал, а? Такой жуткий конец! Только я вам, к сожалению, не расскажу ничего нового, а? Я и сама хотела бы помочь, чтобы вы скорее разобрались в этом кошмаре. И директора мне как жаль! И всем его жаль, правда? Такой чудесный человек! Господи, я не могу, как только появляется у нас толковый директор и интересный человек и все идет на лад, как вдруг... Раз! И нет его, а? Если б вы знали, как мы на фабрике переживаем, как переживаем, что его больше нет! Он столько внимания уделял самодеятельности... Я играю на сцене и пою, мы имели успех, а теперь опять начнется жуткая скука... А Белла, это же никто представить не может, как она сейчас переживает, а? Я бы на ее месте просто умерла!.. Почему вы на меня так странно смотрите, товарищ следователь, я, наверно, слишком много болтаю? Ой, не могу — это все говорят, а? Вы, может быть, хотите сказать... Вы думаете...

Ну нет, ни за что не скажу тебе то, о чем сейчас подумал: сколько может следователь слушать бессвязную болтовню, не прерывая ее каким-нибудь неприятным замечанием? Вслух я сказал:

— Говорите, пожалуйста! Очень приятно слушать, сразу видно, что вы актриса и певица, у вас мелодичный голос.

— Спасибо, вы очень любезны, это, конечно, просто комплимент, а? Люди, конечно, говорили, что мне нужно поставить голос — у меня лирическое сопрано. Так ведь это же вам неинтересно, вам интересно насчет директора, а? На чем я остановилась? Мужчины все иначе воспринимают, вам его, наверно, не так уж жаль, а мы... Я на кладбище так ревела, ой! Как дура, честное слово, прямо стыдно! Будто у меня с ним бог знает какие отношения были! Не могу, наверно, люди так и подумали. Вы мне верите? Не могу! Вы так смотрите...

— Почему бы мне не верить, что вы чувствительная и нежная девушка?

— Нет, честное слово, вы комплиментщик, вы же не можете этого знать, но так оно и есть, я такая чувствительная, другие относятся ко всему куда спокойней, чем я! Во всех отношениях...

Ну, теперь-то, пожалуй, настало время ввести ее словоизвержения в то русло, какое мне нужно. Кстати, в работе мне очень мешает слабость, которую надо бы срочно ликвидировать: я не могу долго слушать быструю, бессвязную речь — у меня звенит в ушах, становлюсь рассеянным и, что хуже всего, раздражаюсь.

Я перебил ее:

— Простите, а о чем вы разговаривали с Беллой Зар, уйдя оттуда после купания?

— С Беллой! Мы с ней разговаривали... Нет, вообще-то, мы не разговаривали, вернее, я-то говорила, а Белла нет, она только сказала, что устала и у нее болит голова, а я ответила: это не удивительно, такая жара, поездка, все эти хлопоты, суетня, а? И потом Белла выпила довольно много. Я еще за столом ей говорила, чтобы она наливала себе и мне только вино, иначе...

— Продолжайте, пожалуйста! Что вы еще сказали?

— Потом, когда мы шли? Ничего особенного, так, разные пустяки, что-то насчет того, что погода восхитительная, что пикник удался чудесно. И еще про ее мужа, что я его просто обожаю, и не я одна... А Белла молчала, слушала. Больше я ничего не знаю, всего и не вспомнить, а? Может быть, я что-то пропустила, какие-нибудь пустяки... Нет, почему вы на меня так смотрите мрачно, совсем больше не улыбаетесь, наверно, я ляпнула какую-нибудь глупость, а? Или вы мне не верите?

— Верю. Верю, что вы честная девушка, — сказал я. Пусть понимает, как хочет.

Машинистка покраснела и воскликнула:

— Вот вы опять говорите комплименты, а? Ну не такая уж я честная... Вы юрист, мне просто нельзя говорить вам неправду, а?