Раскол в «Возрождении» тяжело сказался на физическом состоянии Шмелева, 26 августа он пережил четырехчасовой приступ сердечной болезни, его мучило удушье; 9 сентября приступ повторился. В первых числах октября его скрутила невралгия: задыхающийся, он не в состоянии был спать, работать и, сидя в подушках, писал лишь неотложные деловые письма.

Шмелев искренне не понимал решительного ухода Ильина. Ильин же негодовал, полагая, что Струве не сам покинул газету, а Гукасов его выставил. Шмелев закрыл глаза на перемены в составе редакции и мотивировал свою позицию сверхзадачей газеты — она, как национальный орган, нужна читателям: нельзя так легко швыряться тем, что дорого! неловко перед читателями — лучшей частью эмиграции! нельзя жертвовать сущностью ради принципа, честолюбия, гордыни! ради, наконец, сочувствия Струве! В работах самого Струве его не устраивала «теоретизация» и «словесное извержение», он полагал его кандидатуру в принципе не подходящей на роль «ядра» и вообще не видел в нем той живой силы, которая была бы способна развить волевую идею. В то же время Шмелев ценил поступок Гукасова, отдавшего на создание и функционирование газеты миллион… Кроме того, по глубокому убеждению Шмелева, в результате оттока ведущих сил эмиграции «Возрождение» оказывается интеллектуально и творчески обескровленным, что на руку Милюкову. «Возрождение» было необходимо Шмелеву как орган влияния на молодую эмиграцию. Он уверял Ильина в том, что не материальные интересы — за двадцать семь месяцев работы на газету он в среднем зарабатывал 420 франков в месяц, он получал один из самых престижных гонораров (фиксированные 1500 франков в месяц были у Бунина, но это исключительная ситуация) — побудили его остаться, а борьба за идею. Одну из своих самых ярких статей «Душа России» он опубликовал 27 ноября — уже в обновленном «Возрождении».

Отказ Ильина сотрудничать с «Возрождением» премного удручил Шмелева. Он был крайне огорчен и разрывом Бунина с «Возрождением». Узнав об уходе П. Б. Струве, Бунин отправил в редакцию письмо о своем нежелании сотрудничать с газетой. Этот поступок, как думал Шмелев, лишь воодушевит политических противников. Раскол в газете стал темой домашних бесед у Буниных, обсуждалось и письмо Шмелева Бунину — в нем он объяснял мотивы, по которым остался в газете: необходимо сохранить ее национальную направленность и поступиться личными счетами. По свидетельству Галины Кузнецовой, Вера Николаевна «очень возмущалась этим письмом, находя его лицемерным, горячась, бранила Шмелева»[272]. Сама же Кузнецова приняла точку зрения Шмелева: «Я понимаю все сложности, по которым ушел И. А., но ведь газета действительно остается без лучших сотрудников и погибнет, вероятно, как национальный орган»[273]. Такие же аргументы против ухода из газеты Бунину высказал и Амфитеатров.

Распространилась версия и о масонском факторе в расколе редакции. В авторском указателе к книге Н. Берберовой «Курсив мой» (1969) говорится о принадлежности большинства сотрудников «Возрождения» к правой масонской ложе, в то время как сотрудники враждебных «Последних новостей» принадлежали к левой масонской ложе. В прошлом белогвардеец, участник Ледяного похода, а в эмиграции писатель Р. Гуль в мемуарах «Я унес Россию: Апология эмиграции» сообщал о сотрудничестве с «Возрождением» видного масона Л. Любимова. О влиянии масонства в «Возрождении» писал и Ильин в письме к Шмелеву от 22 августа 1927 года: «Вот главное. Вот уже полгода, как редакция Возрождения, в качестве общественно-литературной „высоты“ — штурмуется русским зарубежным масонством. Ныне высота эта взята ими. Это не гипотеза, а результат моих лично проведенных расследований. Взята она на почве пакостной и лжи и интриги. По-видимому, масонский фартук надели и на Гукасова, большого честолюбца и человека-покупателя. <…> За масонство же Семенова ручаюсь совершенно»[274]. Возражая Шмелеву, пытавшемуся внушить Ильину мысль о необходимости национальной газеты, он писал: национальная газета, действительно, нужна, но нет надобности в «масонской симуляции националистической демагогии»[275]. В июне 1930-го он прислал Шмелеву письмо с эпиграммой на «Возрождение»:

Шмелев поначалу в масонство «Возрождения» не верил и называл «масонскую» версию то манией, то позолоченной пилюлей для ушедших, не исключал и инсинуации врагов. Однако позже, в 1930-м, согласился с Ильиным.

Любопытно свидетельство 1992 года Игоря Чиннова, вступившего в масонскую ложу в 1948 году:

«Среди членов Учредительного собрания и Временного правительства масонов было очень много. Среди них — известные люди, такие как Керенский, Милюков, Гучков и др. Многие потом оказались в Париже. Когда я в Париже вступил в масонский орден, я был на низких ступенях и потому не могу сказать, что происходило на собраниях масонов 18 градуса или 33 градуса.

В Париже существовала полурусская-полуфранцузская ложа, которая называлась ложа „Великого Востока“. Она продолжает существовать и сейчас, и в ней представлены в основном бизнесмены. А французская ложа, в которой был и я, принадлежала к ложам „Великого Шотландского Устава“. И там было много русских интеллектуалов, помимо бизнесменов. Были писатели, поэты. Большинство „парижских“ поэтов состояло в этих ложах. Сергей Маковский, Георгий Адамович, Антонин Ладинский. И когда потом, при немцах, были обнародованы списки парижских и русских масонов, парижская общественность была поражена. Оказалось, что среди масонов — цвет русской интеллигенции. По этому признаку — принадлежности к „цвету русской интеллигенции“ — потом набирали тех, кто должен был заменить выбывших по каким-то причинам людей»[277]. Среди вольных каменщиков Чиннов назвал также Михаила Осоргина, издавшего в 1937 году свой роман «Вольный каменщик», графа Дмитрия Александровича Шереметева, бывшего посла Временного правительства в Париже Василия Алексеевича Маклакова.

Вскоре после раскола под редакцией Струве начала издаваться новая парижская еженедельная газета «Россия» (1927–1928), куда перешли покинувшие «Возрождение» сотрудники. О «Возрождении» он писал Бунину 10 декабря 1927 года: «„Возрождение“, конечно, превратилось в торговое заведение, то есть „парламент мнений“, сиречь „свободную трибуну“. Это даже не смена вех, а нечто худшее»[278].

В «Возрождении» усилилась роль В. Ходасевича, который пришел в литературный отдел газеты еще в феврале 1927 года. Эстетические разногласия Шмелева и Ходасевича очевидны, но своей принадлежностью к редакции он во многом способствовали авторитету газеты. Осенью того же года в газете появился Мережковский, вслед за ним — Гиппиус, которая публиковала там статьи под псевдонимом «Антон Крайний». Позже, 26 октября 1928 года, Гиппиус в письме к Ходасевичу пожелала, чтобы «Возрождение» лопнуло. Ходасевич ответил ей 4 декабря 1928 года, и в его письме было искреннее недоумение: почему тысячи людей, читателей газеты, не сутенеров и не проституток, а живущих каторжным трудом, надо выдать под водительство «Последних новостей»?

Появление в газете Мережковского и Гиппиус не обрадовало Шмелева. 19 декабря 1927 года в письме Амфитеатрову он признался в том, что не ожидал их влияния в редакционной политике «Возрождения», однако если они будут полезны газете, он «готов тянуть»[279]. С другой стороны, по приглашению С. Маковского, заведующего литературно-художественным отделом с 1926 года, стал сотрудничать в газете духовно близкий Шмелеву Б. Зайцев, который так охарактеризовал реакцию общественности на свое согласие: «Евреи и Осоргин недовольны, правые — неструвисты приветствуют, струвисты будут ругать, в общем разноголосица…»[280]