Одним из знаменитых детей Белого дома был также Роберт Линкольн – сын Авраама Линкольна, занимавший высокие посты в правительстве.

В то же время Патриция Рейган – дочь Рональда Рейгана всю жизнь яростно критиковала политику собственного отца, став необыкновенно популярной благодаря этому.

Во всяком случае, она хоть что-то, но делала, а не просто пользовалась благами знаменитой фамилии.

Говоря о VIP-детях, мне невольно вспомнился случай, когда как-то во время ночного дежурства в больнице меня срочно вызвали из приемного покоя в пульмонологическое отделение со странной просьбой – перевести шестилетнего мальчика с острым бронхитом в клинику психиатрии.

Ничего не понимая, что могло быть общего между бронхитом и такими изменениями в психике шестилетнего ребенка, что его в двенадцать часов ночи срочно надо было направлять на осмотр к психиатру, я мгновенно побежала в отделение.

В ординаторской сидел какой-то мальчик – щупленький, невзрачный, полусонный, с красными, опухшими от слез глазами, рядом с раскаленной, как железо, медсестрой, очевидно, той, что вызвала меня.

– Это Вы здесь главный врач? – спросил меня по-взрослому ребенок.

– Я сказала тебе – главный, – не на шутку рассердилась медсестра.

Убедившись, что я «главный…», шестилетний мальчуган протянул мне, как по этикету, руку и представился:

– Кирилл Розанцев… Я сын главного редактора главной газеты.

В той газете был действительно главный редактор с этой же фамилией. Я его прекрасно знала, и не понаслышке, а воочию, работая еще со школы в качестве внештатного корреспондента у него. Но Кирилла довелось увидеть в первый раз.

– Что случилось, Кирилл? Уже полночь, почему ты до сих пор не спишь? – совсем не традиционно начала я собирать анамнез у настолько здравомыслящего мальчика, что он даже помнил, кто его отец.

– Я не буду спать в вашей больнице вместе с остальными детьми, – возмущенно заявил Кирилл.

– Видите ли, для него нужна отдельная палата, – не могла сдержаться медсестра, вся кипевшая уже внутри от своей раскаленности.

– Вы должны им приказать, – действительно потребовал мальчишка, – чтобы дали мне отдельную палату, я же сын…

И он вновь стал перечислять звания и должности отца, человека столь демократичного, что я даже школьницей входила со статьями в его кабинет, едва постучав и без звонка. Почему ж он собственные лавры перевесил вдруг на шею сына, еще несмышленого совсем? И, увешанный чужими лаврами, мальчишка так довел медперсонал, что его считают невменяемым. Бедный, маленький, дутый пузырь, вернее пузырек.

– Кирилл, я, конечно, учту твою просьбу, но лишь завтра. А сейчас пойдем со мной в палату, где ты будешь только до утра, – попыталась я хоть как-то уложить в постель уставшего ребенка.

– Ни за что, – мгновенным был ответ. – Вы же главная! Вы прикажите им!

Я подсела к мальчику поближе.

– Кирилл, хочешь, я пойду с тобой.

– Не хочу, я не хо…

Он замолк уже на полуслове, побежденный сном, с которым так боролся. Голова его упала на мое плечо, сникнув, словно увядающий цветок, и его рыжеголовость, золотые кудри вдруг напомнили мне одуванчик, солнечный, медовый и янтарный.

– Милый, глупый, солнечный мальчишка, тебе просто еще не понять, что век одуванчика так краток, эфемерен, как мгновенье жизни и как должности наших отцов. Завтра золото должно ведь превратиться в ковыль пуха… Только лишь подуешь на него… и останутся одни воспоминания, что когда-то у тебя была корона из увядших золотых волос.

А подуть сумеет, увы, каждый, потому что это так легко – разнести сверкающую жизнь кого-то в пух и прах, особенно когда она чем-то тебя раздражала.

И каких бы ни был ты голубых кровей, вряд ли стоит так демонстративно проводить демаркационные разграничительные линии между своей территорией и территорией других. Ведь, в конце концов, все эти линии лишь свидетели о перемирии людей друг с другом. И навряд ли из нас кто-то знает, для кого сейчас седлают Белого Коня!

У Алисы есть все, что она пожелает. Были б только желания, словно она в самом деле живет где-то в сказочной Стране Чудес, если только такая страна существует. Я хожу с ней по вилле, похожей чем-то на Эрмитаж: мраморные колонны при входе, лестница со скульптурами, масса картин в позолоченных рамах.

Она будто бы маленькая хозяйка большого дома меня водит по комнатам, все объясняя и рассказывая обо всем. Но сегодня она в самом деле хозяйка, потому что родители снова в отъезде, а ее воспитанием, как всегда, занимаются гувернантка и няня да еще двое телохранителей, а иначе – ее вооруженные тени.

– Прислуга, – как объясняет мне Алиса, хотя я прекрасно знаю, что гувернантка окончила МГУ, а няня – институт иностранных языков. Но для Алисы они действительно прислуга, так называют их ее родители: отец – довольно крупный бизнесмен и мать, бывшая парикмахерша, благодаря судьбе достигшая седьмого неба.

Прислуга им необходима: ведь на кого оставить дочь, когда нет времени ею заниматься и, как болонку, не возьмешь с собой – Алиса уже ходит в первый класс. А папа без конца в поездках, чтоб перепрыгнуть самого себя – дела, дела, одни дела повсюду. И мама следом тоже – для комфорта, ведь папа же семейный человек.

Так что Алиса привыкает жить без них, но… не привыкнет, хоть мама звонит десять раз на день, чтоб дать инструкции садовнику, кухарке и выругать ее, на всякий случай, за плохо подготовленный урок. Алиса не должна позорить папу.

Но мама не всегда ее ругает – рассказывая ей про разные наряды, в которых она будет щеголять.

Алиса в самом деле щеголяет, она всегда ходит в роскошных платьях, как будто жизнь – это вечный праздник.

Да, у Алисы есть, наверно, все. Ей многие завидуют, но больше всех… завидует она.

Она завидует подружке-однокласснице, что ее мама никуда не уезжает и вместо няни у нее лишь бабушка; она завидует знакомой девочке, что ее папа вечерами дома, она завидует любому… каждому… кто может быть всегда в кругу родных.

Хотя Алиса живет, как принцесса, ей почему-то всегда неуютно и холодно на их вилле-музее, куда родители обычно приезжают как гости… или же «в командировку»… на несколько дней или на неделю. Ей почему-то очень одиноко в толпе прислуги и телохранителей.

Она всегда под прессом тяжких дум. Навязчивые мысли не дают покоя. Ей снятся бесконечные кошмары и временами просто страшно жить, как будто бы вокруг сплошные монстры.

Мы с ней пытаемся уменьшить ее страхи. Придумываем новую игру про девочку – ее ровесницу, а также про маму с папой этой девочки, пусть даже виртуальной, но представляемой реальной сегодня в нашей с ней игре в виде уже хрестоматийной Барби.

– Мама с папой у девочки – лучше не надо! – объясняет Алиса мне, смотря на куклу. – Покупают ей все, что она вдруг захочет. Не захочет – придумают сами. Мама с папой у девочки – лучшие в мире, – пытается убедить меня Алиса. Но потом, почему-то расплакавшись, добавляет: – Но мы их посадим в тюрьму.

– Почему же, Алиса, за что?

– Да за то, что они оставляют дома дочку одну и с чужими людьми, – размазывает она слезы по щекам.

– Но ведь ты же считаешь – лучше их не найти?

– Да, они очень… очень… хорошие, но еще и такие – плохие, – что-то решает для себя девочка, проецируя, а вернее, примеривая, как свое новое платье, эту ситуацию на себя, потому что она – макияж ее собственных мыслей. А потом, спохватившись вдруг, что я что-то пойму не совсем так, как надо, прерывает игру, прекратив разговор о тюрьме и родителях. Бежит к шкафу и роется в нем. Достает что-то вроде жилета.

– Это папа привез мне, когда приезжал, – хвастается Алиса обновой. – Догадайтесь, что это такое? – И, не дожидаясь моего ответа, таинственно сообщает: – Это бронежилет. Правда, здорово?