Снова осторожно погрузил карточку в щель: дверь не открылась.

Есть такие унизительные ситуации – ситуации, в которых просто не надо оказываться. Потому что лучше не искушать судьбу, лучше не появляться там, где ты чужой… о, как он знает это! Ибо никто и нигде не опознаёт его больше как своего и ни в одной из сред не может он затеряться в толпе-себе-подобных. Если же пытается (а он только и делает, что пытается) – разоблачают мгновенно и каждый раз одинаково: «Ты откуда – такой?» Знать бы еще – откуда и какой. То и дело ему кажется, будто у него на самом видном месте клеймо: именно оно, значит, и не дает ему остаться незаметным, слиться с другими. Те немногие в жизни, кого он знал совсем близко, соглашаются: да, есть на тебе что-то вроде клейма – по нему, дескать, мы тебя и узнали. Только ведь и на тех немногих в жизни, кого он знал совсем близко, тоже как будто клейма: из-за клейм этих он и выбирал их – что уж греха таить! Только с ними он и был своим, но мало их. А так, куда ни придет – чужой. Может быть, он насовсем в другую страну и уехал, чтобы там, в другой стране, стать уже наконец совсем чужим – чужим по праву?

В очередной раз не открыв дверь в купе, он вздохнул и отправился назад по коридору: к настоящему бизнес-классу на поклон. Тихонько постучал – коротким стуком, самим за себя извиняющимся.

– Кто там? – спросил по-шведски настоящий бизнес-класс.

– Сосед, – нашелся он.

– Какой такой сосед? – спросила дверь.

– Датчанин, – апеллировал он к скандинавскому братству, но, на всякий случай, объяснился точнее: – По стране, так сказать, сосед, я имею в виду.

– Чего тебе, сосед? – Дверь звучала настороженно.

– Просто я увидел, что тебе удалось в твое купе проникнуть, а мне вот в свое не удается никак… м-да, проникнуть. Не поможешь?

– Проникнуть?

Дверь помолчала. Помолчав, как ему показалось, неприлично долго – ответила:

– У тебя же карточка должна быть – разве нет?

– Карточка есть, но она почему-то не действует. Я уже раз двадцать пробовал.

Дверь снова замолчала – и молчала на этот раз уже просто вечность… с копейками. Потом раздался приговор:

– Такого не может быть.

Сказать на это было нечего, и он вернулся к своему купе. Действительно – чего приставать к человеку? Из того, что человек умеет пользоваться пластиковыми карточками, вовсе не следует, что он должен научить этому и тебя. Так, если кто-то умеет играть на скрипке, глупо обращаться к нему с просьбой научить и тебя на скрипке играть… глупо же! Наши умения суть наши умения – и мы не обязаны делиться ими с другими.

Он топтался у двери, погружая карточку в щель и доставая карточку из щели, погружая и доставая, погружая и доставая… словно ослик Иа в истории про Винни-Пуха, пока, стало быть, не послышался щелчок двери справа.

– Ну что, так и не открыл?

На настоящем бизнес-классе был шелковый халат с кистями – поверх, видимо, голого тела. Лет бизнес-классу на вид оказалось немало – вокруг семидесяти, но бодрых таких семидесяти. А пахло от бизнес-класса, понятно, «Gucci» – да… и не просто «Gucci», a «Gucci by Gucci»: на запахи у него была абсолютная память.

– Gucci by Gucci, – сказал он… знать бы еще, зачем сказал!

– На работу пойдешь ко мне? – был еще более бессмысленный вопрос.

Они стояли у запертой двери.

– Не пойду, конечно, – улыбнулся он. – А кем?

– Экспертом. – Бизнес-класс легко открыл его дверь его же карточкой. – Только не по пластиковым карточкам экспертом – по запахам.

– А зачем тебе такой эксперт?

– Прямо тут, в коридоре, отвечать? Ты или меня к себе пригласи, или… – нет, вот что, пошли ко мне, а то у тебя с собой, я вижу, и нет ничего. Никогда не умел так ездить – чтобы вот совсем с пустыми руками… гениально!

– А у тебя что с собой есть?

– Еда. Вино. Тут ведь не кормят и не поят. Велят терпеть до утра… порядочки!

Еда и вина оказалось не ахти какими, но в количестве, явно превышающем естественные потребности индивидуума.

– Вредные привычки одинокого человека. Все вокзальные харчевни обошел и скупил. – Бизнес-класс протянул руку: – Гуннар.

Представился и он, с удовольствием отметив, что одинокого, стало быть, человека зовут не Свен и что это первый Гуннар в его жизни… интересно, какие они, гуннары.

За едой и вином выяснилось, что Гуннар отнюдь и отнюдь не шутил насчет эксперта.

– Я, видишь ли, человек с носом. И мне еще один человек с носом нужен: эксперт в лабораторию. Везде ищу. Приходят, рассказывают о себе чудеса всякие, но не так чтобы в четверть секунды Gucci, причем Gucci by Gucci, десятичасовой давности, определить. Если это, конечно, не тот сент, которым ты сам постоянно пользуешься.

– Никогда не пользуюсь. Но, пожалуй, я тоже с носом. А что за лаборатория?

– При фабрике парфюмерной, в Швеции. Условия хорошие, зарплата – закачаешься. Но все равно ведь не пойдешь! Художник, небось, судя по… хм, живописности?

– Время от времени.

– Датчанин, говоришь?

– А то! Волосы льняные, глаза голубые – сам видишь.

Гуннар не поправил и не откомментировал шутки – никак. Зато потянул носом воздух и сказал:

– Пахнет от тебя хорошо, но запах – едва ли твой.

– Я внушаемый, – вздохнув, опять отшутился он. – Внушаемый и общительный.

– Да нет, – серьезно взглянул на него Гуннар. – Ты не внушаемый и не общительный.

– А еще не какой? – спросил он с вызовом: терпеть не мог психотерапевтических тактик.

– Сейчас скажу, – спокойно продолжал Гуннар. – Не сговорчивый. Не ищущий знакомств. Не претендующий ни на что. Но при этом – неуверенный в себе.

– Danke schön, herr Freud.

– Нет-нет, Боже упаси, – засмеялся Гуннар. – Я только по запахам сужу.

– Понятно. Это, значит, какой я не есть. А какой – есть? – спросил он, отменив агрессивность.

– Тут – увы, – Гуннар, подняв бокал в его сторону, медленно, но не отрываясь, выпил стакан вина и налил себе еще один. – Какой есть… – хм, такой и есть! Этот вопрос не по мне.

– В смысле – не нравится?

– В смысле – не справиться.

– А попробуй, – поощрил он, уже сильно заинтересованный. – Попробуй, Гуннар!

Опять выпив полный стакан вина, Гуннар без энтузиазма напомнил: – Вино-то пей: хорошее. А насчет остального… нет уж, пардон – как-то теряюсь я. Давай не будем: я же в шутку все это – правда!

Разговор вдруг перестал клеиться – сам собой.

Доужинали и расстались – ясно, что, друзьями. Гуннар был навеселе… правда, на странном каком-то – горьком – веселе, ну да Бог с ним, шведы-народ-загадочный. Да и пить им – лучше не.

Дверь в свое купе он отпер легко – все той же, недавно такой капризной, пластиковой карточкой.

Купе было – как у Гуннара: узенькая келейка с избыточными удобствами. Зажег свет, осмотрелся. Открыл дверь в душ: поглядеть, каков – ба-а-атюшки, ну и компактный же душ-то! Включил маленький светильник сбоку, машинально бросил взгляд в зеркало – и как-то вдруг не понял увиденного: не то чтобы что-то не в порядке, всё, вроде, в порядке – да нет, не в порядке… волосы, вот, льняные и глаза – голубые. Шарахнулся от зеркала как от чумы, не решаясь заглянуть туда еще раз – тем более, телефон зазвонил: мама.

– Ты уже дома? – Голос у мамы виноватый.

Знать бы еще, что она имеет в виду, говоря «дома»!

– «Дома» – это где? – осторожно спрашивает он, осторожно же закрывая дверь в душ и гася там свет.

– Ну… – теряется мама, – у Тильды, я имею в виду! Или она не собиралась забирать тебя у библиотеки?

– Собиралась, собиралась, – утешает он маму.

– Ты же пять минут сказал, что вы вернулись!

– Так если сказал, чего ж тогда перезванивать?

– Я волнуюсь.

И тут он слышит, как мама стучит зубами в трубке. Слышит – и ужасается.

– Ты… ты себя хорошо чувствуешь? – вкрадчиво спрашивает он и ждет, ждет, ждет ответа, за время своего ожидания понимая, что правы были все – все, кроме него, все пятеро… советуя ему, прося его, взывая к нему: сказать маме правду. Потому что на данный момент совершенно очевидно: своим враньем он вывел маму из строя – и мама напугана так, как, может быть, никогда.