То, что здоровенный Антон Пантелеевич ‘довёл до сведения’ бывших и новых жителей Озерья, им в основном очень не понравилось...

  Начал он издалека; как это было всегда принято у отечественных ораторов, прошёлся по международному положению, сообщил то, что и так все уже знали – про Новую Администрацию, про её декреты, про нормирование... Когда все начали уже зевать, и, собственно, решили, что этим краснобайством всё и ограничится – он вывалил, как ушат холодной воды, основное.

  Оказывается, Администрация приняла не только решение о расселении городов в сельскохозяйственные поселения, но и ‘пакет документов, регламентирующих отныне проживание в сельской местности’. Вся соль была в организации новых поселений, и новых налогах.

  Из распоряжений Администрации непреложно следовало, что теперь, отныне, на селе будут существовать два типа налогообложения: на гос.структуры – так называемые ‘коммуны’, и на частников.

  ’Коммуны’ – по сути получались аналогом колхозов эпохи коллективизации начала прошлого века. Коммуны поддерживались государством – через пайки, через охрану, через снабжение инвентарём и, частично, топливом, – так сказал Громосеев, но тут же поправился, – что это только для больших поселений, где эвакуируемых расселяют в только что построенные бараки; с санитарными службами – душем, местным водопроводом, – ‘для Озерья и Никоновки, как и для большинства сёл Оршанского района это не актуально; сюда поставок топлива не будет; да собственно и вон – лес рядом!’

  ’Коммунары’ будут совместно, и большей частью вручную, обрабатывать землю, – а так как ручного инвентаря категорически недостаточно, то вводится налог...

  - ... Вводится налог! – перекрикивая поднявшийся шум, сообщил он, – На сельхозинвентарь. С каждого двора положено собрать и сдать в общее пользование наконечников для тяпок... лопат... ... штук! Топоров... Да не орите так, ничего же не слышно! Вот – перечень распечатан и будет на доске объявлений. Что?.. Пропадёт-сорвёте – это ровным счётом ничего не изменит. Переписывайте от руки, да. Где возьмёте? Сиё мне неведомо. Предполагаю что из запасов... Какие запасы? Такие. Короче, я вам информацию озвучил, а где брать – сами решайте. Нету – покупайте, меняйтесь. Решайте вопрос! Как я вам тут уже озвучил – мирное размеренное существование закончилось... пока. И в экстремальной обстановке Администрация принимает экстремальные меры. Одна их мер – вот этот вот ‘налог на инструменты’. Можете, кстати, прекращать шуметь – то, что я вам дальше скажу, вам понравится ещё меньше! Я не собираюсь тут с вами перекрикиваться весь день! Собственно, можно и не сдавать – а просто вступить в колх... то есть в ‘коммуну’. Вот, вновьприбывшие девушки-красавицы – жест в сторону стоявших особняком девчонок из шоу, – и станут основой коммуны, податься им больше некуда... Кроме того, коммунаров Администрация будет до конца сезона снабжать пайком... пока, во всяком случае, так планируется.

  После этого Громосеев поведал, что по итогам сельскохозяйственного сезона будет собран с частных подворий и налог в натуральной форме – в виде сельскохозяйственной продукции. Картофель. Лук. Чеснок. Морковь. Свекла. Перечень будет вывешен там же.

  - С каких... частных подворий?..

  - С каждого зарегистрированного двора. С каждого домовладения. Независимо от количества проживающих.

  Упала тишина. Все присутствующие только таращились на стоящего в проёме двери у входа в дом на крыльце Уполномоченного, и на друг друга, пытаясь осмыслить услышанное. Молчание прервал старушечий голос:

  - Да господи!.. Что ж вы такое и говорите-то! Я ж одна живу – дочка с зятем всё не едут. Старик помер в прошлом году. Где ж я всё ето возьму-та??..

  Все, повернувшись, уставились на говорившую – маленькую сухонькую старушку с изрезанным морщинами лицом, с мальчишеской короткой стрижкой, с рыжеватыми почти без седины волосами, в своём почему-то спортивном костюме, чёрном с жёлтыми полосками, напоминающую не то эсэсовца из кино, не то швейцара при ресторане.

  - Валерьевна. Тут вот какое дело... – Громосеев было смутился, но тут же нашёлся; видно было, что подобное возражение он предвидел, – В коммуну вам, конечно, поздно уже... (‘- Я в лесхозе до пенсии отработала, какая мне есчо ‘камуна!’ – вставила старушка) Но дом-то у вас большой! Вот, Борис Андреич с семьёй у вас живёт. Он теперь сотрудник администрации, он будет вклад делать, это его обязанность. Ещё поселите кого. Сын ваш из Мувска переберётся. Опять же с семьёй. Вот вам и есть целая небольшая сельхозартель. Такой способ начисления натурального налога, собственно, и выбран для того, чтобы стимулировать селян – вас, то есть! – на то, чтобы расселяли у себя горожан! И производили сельхозпродукцию. Если горожане у вас в дому живут – то налог и на них, соответственно, распространяется! Поля бывшего лесхоза расчищать и задействовать под сельхозпосадки – разрешено. Бесконтрольно! Контролироваться будет только количество произведённого и сданного... эээ... продукта! Где и как вы его возьмёте – это ...

  Опять зашумели.

  - Продразвёрстка! – выкрикнул кто-то.

  - Да-да! – движением огромной ладони остановив шум, заметил Громосеев, – Можно и так сказать. История движется по спирали, не так ли? Так вот. Страна, да, собственно и весь мир, как я вам только что докладывал, попали в очень непростую ситуацию! Я повторюсь, для тех, кто не понял с первого раза: в экстремальную ситуацию! Только сейчас мы в полной мере понимаем, насколько мы, наше существование зависимо от энергоносителей. Нет топлива – мало электроэнергии, не работает сельхозтехника, провалена посевная. Не будет хлеба магазинного, понимаете? Сами?.. И муки в автолавке не будет, как, собственно, и самой автолавки! Трудности с транспортом. Что на выходе? На выходе – или поголовный голод и гибель масс населения, или экстремальные, чрезвычайные меры. Сокращение потребления. Возврат к ручному труду при обработке земли. Перераспределение произведённой продукции. Иного пути, увы, нет! До атомных двигателей в тракторах и термоядерных электростанций мы, увы, не доросли...

  - Не, я аднаго не могу понять! Аднаго! Понять! – вклинился в тираду Громосеева щуплый мужичонка с пропитым лицом, одетый по деревенской ‘моде’ в балахонистый потрёпанный и засаленный пиджак, – Вот там, в городах, скажем, голод! А мы, значицца, тута должны производить – и отдавать! Аа??.. Мы-то почему? А? Почему – мы? У них, значитца, голод – а отдавать картошку должны мы! А я её, между протчим, сам садил! И никакой город мне не помогал! Почему это я должОн отдавать свою картошку, если город, к примеру, голодает?? Ааа?? – он победно обвёл молчащих односельчан загоревшимся взглядом, – Пускай сами и выращивают! Аа??!

  Устало вздохнув, – видимо, он уже хорошо знал ‘оратора’, – Громосеев произнёс:

  - А ты не замечаешь, Костя... Константин... ммм... Александрович, что именно что ‘городские’ и приехали на земле работать? И будут работать. Производить продукцию. И также часть произведённого будут отдавать для нормального функционирования государства. Вот, девушки будут работать, на земле. С тяпками и лопатами в руках. Хотя не на то они учились...

  - ... знаем мы, на что они ‘учились!’ – выкрикнул мужичонка, осклабившись, и все вокруг засмеялись, задвигались.

  - Рот закрой. Слышал? Сейчас я говорю, свои реплики оставь при себе! – поставил ‘оратора’ на место Громосеев. И продолжил:

  - Так вот. Ты тут за то, чтобы ‘не делиться’ выступаешь, – а ты сам-то что, всегда был труженик? Насколько я знаю, тебя из лесхоза два раза выгоняли...

  - Три. Три раза его выгоняли. Последний раз его уже я выгнал, без восстановления, за пьянку. Пьяница он и вертопрах! – произнёс до этого угрюмо молчавший сухой старик стоявший поодаль. Он, как и ‘Костя’, также был в пиджаке, старом, но не в пример более приличном; тёмный свернувшийся в трубочку галстук под воротником клетчатой вытертой от времени рубашки символизировал его не совсем ‘пролетарский’ статус.