*** СПЕЦИФИЧЕСКИЕ ОБЩЕСТВЕННЫЕ ОТНОШЕНИЯ В ПЕРИОД ПРЕД-БП

  *** ДЕВИЧЬИ РАЗГОВОРЫ – 2

  НОВЫЕ ЛЮДИ

  Дни шли за днями, наполненные рутинной деревенской работой. Происходившее в городах, в том, в ‘Большом Мире’, казалось происходившим где-то на Марсе, не ближе. Сначала, по старой привычке, каждый вечер мониторили радиоэфир и, когда было электричество, смотрели старенький бабкин телевизор, стараясь в отсутствии интернета ‘не отстать от пульса планеты’, – но информации, действительно дельной информации по радио, а тем более по телевизору, было минимум.

  Не было альтернативной оценки ситуации, был голимый официоз: ‘Население в едином порыве поддерживает проводимую Новой Администрацией политику по расселению мегаполисов и социальному развитию сельских регионов’, – или что-то наподобие; Владимир потом уже и перестал вслушиваться и вдумываться в трескучие фразы наёмных вещателей. Про то, что творилось за границей, в основном вообще молчали, как будто заграницы как таковой не существовало. В Азии была мясорубка, Ближний Восток полыхал; прорывались обрывки репортажей – явно ангажированных, судя по множеству затёртых значков телекомпаний на картинке передранных друг у друга – как заревом полыхает небо над Пекином, встают дымно-яростные грибы над Сеулом и Пхеньяном; сколько раз там применили тактическое ядерное, и только лишь тактическое, никто уже и не считал; как и не пытались уже разобраться, кто применял. Токио как мегаполис перестал существовать, огромными чёрными гробами стояли прежде залитые огнями небоскрёбы; паралич нефтедобычи вместе с остановкой реакторов на пятидесяти с лишним АЭС сделали своё черное, в полном смысле, дело. Тайвань, вроде как, яростно отбивался от поползновений материкового Китая, и пока, кажется, небезуспешно. Из Европы репортажи были отрывочные, всё больше о столкновениях между стремительно радикализирующейся на фоне всеобщей безработицы белой молодёжью и не менее радикальными мигрантами. Америка фактически распалась на несколько враждующих между собой территориальных образований, в которых главную скрипку играл уже не Вашингтон, а Республика Свободный Техас. Всё это шло в коротких репортажах кашей, зачастую противоречило одно другому, и разобраться в происходящем было воистину невозможно. Владимир страдал, что не может пообщаться с профессором Лебедевым, или хотя бы с его китайским другом, доктором Вин Чуном; оставалось только в перерывах между окучиванием картошки и ремонтом крыши бани строить свои догадки. Связи со Штатами, как таковой, не было...

  Интернет иногда ‘бывал’; в эти редкие моменты оба друга, прильнув к миниатюрному экрану Вовкиного айфона, торопливо листали ролики ю-тьюба: всё то же – пожары, разбой, огненные сполохи над азиатскими городами. Впрочем, Европа пока держалась, локальная резня пока не перешла в стадию ‘все против всех’.

  Несколько больше давал мониторинг иностранных радиостанций. Вовчиков приёмник на батарейках довольно уверенно ловил Европу, Владимир переводил. Везде было безрадостно. Массовая безработица донельзя обострила то что называется ‘социальные противоречия’; правительства падали и возникали одно за другим; европейцы, как заведено в цивилизованных странах, бастовали и демонстрировали, жгли машины на улицах и писали радикальные лозунги на стенах баллончиками с краской – но энергоносителей, а в сумме с ними и экономического подъёма не было видно даже в телескоп Хаббл...

  Да, дни шли за днями. Владимиру пару раз удалось позвонить из конторы, с тщательно опекаемого Борисом Андреевичем телефона в Оршанск, переговорить с Виталием Леонидовичем, с Наташей – они настойчиво звали его к себе. Об отце и сестре никаких известий по-прежнему не было. Он пока медлил. Не удавалось встретиться с Гузелью – Вадим, после произошедшего на поляне, выпускал дочек за ограду только в своём сопровождении.

  Впрочем, однажды встреча всё же произошла – на организованной Мэгги и девчонками из шоу ‘встрече с местным населением’, как они это назвали, и последствия этой ‘встречи’ неожиданно очень подняли рейтинг Вовчика среди молодёжи (в основном, ‘понаехавшей’) Озерья.

  Но сначала произошла встреча со священником – ‘отцом Андреем’, как он назвал себя, настоятелем храма Петра-и-Павла, или, как говорили местные, ‘церкви на холме’.

  Он пришёл вечером, когда ‘коммунарки’, усталые с работы, ужинали под навесом около конторы-общежития; а Владимир с Вовчиком грузили на самодельную тачку остатки досок после строительства туалета и навеса над столом. В перспективе ещё маячило строительство импровизированной душевой. Борис Андреевич усиленно сманивал парней к вступлению в коммуну, обещая паёк и покровительство; намекая на неизбежное, в случае окончательного отказа, подселение кого-нибудь из ‘эвакуированных’, что было совсем ни к месту. Пока удавалось отмазываться, оказывая мелкие услуги по строительству с оплатой натурой – стройматериалами. В планах у Вовчика был капитальный ремонт бани; в планах Владимира – строительство тёплого (в доме) сортира: ‘Вовчик, друг, я очень тебя уважаю, но зимой бегать гадить на край огорода я имел ввиду...’

  Отец Андрей оказался среднего роста полным, можно было даже сказать, пузатым мужчиной скорее всего средних лет: точнее определить его возраст мешала густая, как писали раньше в книгах ‘лопатообразная’ борода; пегая – чёрная с густой сединой; и вообще – густая растительность на одутловатом лице, с которого поблёскивали неожиданно по детски голубые глаза. Нос картошкой, пухлые ноздреватые щёки завершали облик. Одет он был, вернее – ‘облачён’ в чёрную... рясу, как догадался Владимир, до этого практически не имевший встреч со ‘служителями культа’.

  Пока Отец Андрей здоровался с некоторыми ‘коммунарками’ и с Вовчиком – оказывается, несколько девчонок уже ходили ‘на горку’ (как говорили местные), ‘посмотреть что там и как’, – там и познакомились с ним, Владимир исподтишка рассматривал его. Священник, несмотря на полноту, был сравнительно молод – лет под 50, крепок и жив в движениях, много улыбался и даже острил. Благословил трапезу, осенив щепотью стол с ужином, пробормотал молитву – при этом трое девчонок встали, склонив головы, что вызвало некоторое замешательство у остальных, не знающих как полагается себя вести в этом случае; мягко отказался от предложения присоединиться к трапезе; и, пока девушки и парни, ужин которых был частью ‘платы’ за строительство, кушали, ‘развёл религиозную пропаганду и агитацию’.

  Слушать его, поедая густой гороховый суп и запивая киселём из концентрата, было интересно: батюшка, как он попросил ‘по чину’ называть себя, был эрудирован, красноречив и многословен. Разговор с ним, а говорил в основном Борис Андреич, начавшийся с мелких хозяйственных моментов, постепенно перекинулся на вещи более общие, ‘мировые’, животрепещущие.

  Из его речи, или ‘беседы’, как он назвал её, а вернее, замаскированной проповеди, как сразу сообразил Владимир, изобиловавшей ссылками на библейские тексты, следовало, что

  - мир стоит у своей последней черты перед явлением антихриста и последующим за ним Концом Света и Страшным Судом,

  - чтобы ‘спастись’, то есть ‘спасти свою бессмертную душу’ (насчёт ‘тела’ отец Андрей особо не заморачивался) следовало покаяться; через покаяние, через епитимью очиститься; в дальнейшем не грешить (Мэгги, накладывавшая добавку, насмешливо хмыкнула, и достаточно демонстративно провела рукой, как бы вытирая ладонь, по крепкой груди с торчащим соском, обтянутой футболкой – священник отвёл глаза и несколько сбился с излагаемой в тот момент мысли),

  - ну и, естественно, ‘некрещеным душам’ следовало немедленно (‘пока не поздно!’) вступить в лоно церкви, то есть совершить обряд крещения.

  Что интересно, и Борис Андреич, и Вовчик, и трое из девчонок, среди них – ‘бригадир’ Катька, – оказались уже крещёнными; во всяком случае так они себя обозначили.

  - У вас же там всё в разрухе? Церковь-то сколько лет стояла, разрушалась?.. – с сомнением спросил кто-то.