Вы, может быть, и способны на подобные безум¬ ства, Луис, но вряд ли вы думаете, что я на это согла¬ шусь. — Разумеется, нет! Вы поистине образец осмотри¬ тельности во всем, что касается нашей любви! — Луис! — воскликнула девушка, и непрошеные слезы хлынули из ее глаз. — Простите меня, Мерседес! Любимая, дорогая, про¬ стите! Но эти жестокие отсрочки, эта холодная осторож¬ ность сводят меня с ума! Кто я по-вашему: безвестный нищий, авантюрист или кастильский рыцарь? — Вы забываете, что кастильянкам знатного рода не дозволено оставаться с глазу на глаз даже с благородней¬ шими рыцарями. Только милость ее высочества и снисхо¬ дительность моей опекунши и вашей тетушки позволили нам встретиться наедине. — Наедине! Вы называете это «наедине» и говорите об особой милости ее высочества, хотя знаете, что за нами следит пара глаз и что нас подслушивает пара ушей! Я бо¬ юсь говорить даже шепотом, чтобы случайно не оторвать от размышлений вон ту почтенную сеньору! — И Луис де Бобадилья показал глазами на открытую дверь в сосед¬ нюю комнату, где с молитвенником в руках тихо сидела дуэнья его возлюбленной. — Вы говорите про мою добрую Пепиту? Мерседес рассмеялась. Она знала Пепиту с раннего детства, привыкла к ней, как к собственной тени, и в на¬ ивности своей не могла даже представить, что та может кого-либо стеснять. — Она почему-то была очень недовольна, когда узнала о нашем свидании, — продолжала Мерседес. — Пе- пита говорит, что благородные девушки так поступать не должны и что моя бедная мамочка, будь она жива, ни¬ когда бы этого не допустила. — То-то у нее такая внешность, что рука сама тянет¬ ся к мечу! Зависть к вашей юности и красоте так и со¬ чится из каждой ее морщины. Ну и лицо! — Вы просто не знаете мою добрую Пепиту! У нее лишь один недостаток: она меня слишком любит и слиш¬ ком балует. — Ненавижу всех дуэний еще больше, чем мавров!* — Так говорят все юные сеньоры, — вдруг сказала Пепита, чьи чуткие уши слышали все, несмотря на, 141

молитвенник в ее руках. Однако я знаю, что те же самые дуэньи, которые так неприятны влюбленным, со време¬ нем становятся весьма необходимы и приятны мужьям. Но раз уж вам так не нравится мое лицо и морщины, я могу закрыть дверь, и тогда вы не будете видеть меня, а я — слышать ваши любовные признания, сеньор ры¬ царь! Все это было высказано необычным для дуэний изы¬ сканным слогом и совершенно добродушно, как будто дерзкие слова Луиса ничуть ее не задели. Нет, нет, Пепита, не смей закрывать дверь! — гу¬ сто покраснев, закричала Мерседес и бросилась вперед, чтобы остановить дуэныо. Что может граф де Льера сказать мне такого, чего бы ты ..не могла услышать? О, многое, дитя мое! — возразила дуэнья. — Благо¬ родный рыцарь собирался говорить о своей любви! И тебя это пугает? Ты же сама говорила мне, что любишь меня с того самого дня, как впервые взяла меня на руки! — Если донья Мерседес думает о вашей любви то же самое, что о моей, плохо ваше дело, сеньор! заметила, улыбаясь, дуэнья, стоя у полуприкрытой двери. — Наде¬ юсь, дитя мое, продолжала она, обращаясь к Мерсе¬ дес, ^ вы не принимаете меня за веселого и знатного молодого щеголя, который принес свое сердце к вашим ногам? Разве могут мои простые слова привязанности сравниться со сладкими речами Луиса де Бобадилья, ре¬ шившего покорить самую прекрасную девушку Кастилии? Как ни была Мерседес наивна, но разницу между лю¬ бовными речами Луиса и нежными словами своей корми¬ лицы она понимала прекрасно. Девушка вспыхнула, отпустила дверь и закрыла лицо обеими руками. Восполь¬ зовавшись этим, Пепита затворила дверь. С торжествую¬ щей улыбкой Луис отвел свою возлюбленную к креслу, бережно усадил, а сам опустился подле нее на низенький табурет. Устроившись поудобнее, чтобы не сводить глаз со своего прекрасного кумира, юноша воскликнул; — Да эта дуэнья всем дуэньям пример! Я мог бы и сам догадаться, что вы не потерпели бы возле себя какую- нибудь вздорную сварливую старуху. Ваша Пепита — су¬ щий клад! И если благодаря уму генуэзца, снисходитель¬ ности королевы, своей собственной решимости и вашей доброй воле мне настолько повезет, что я сделаюсь вашим 142

мужем, она может считать, что должность дуэньи оста¬ нется за ней пожизненно! — Вы забываете, Луис, — ответила Мерседес, смеясь над причудливостью своей мысли, — что если мужу по сердцу дуэнья, которую не выносил влюбленный, то влюбленному может понравиться дуэнья, которую муж не пустит и на порог! — О черт! Такая головоломка не для Луиса де Бо- бадилья! Я привык думать и говорить просто. Мне ясно одно, и это я готов без всяких ухищрений доказать всем докторам .Саламанки и всем рыцарям на свете, будь то христиане или неверные: вы самая прекрасная, самая бла¬ городная, самая чистая и добродетельная девушка во всей Испании, и я люблю и чту вас так, как ни один человек на свете еще не любил и не чтил своей избран- йицы! Слова восхищения всегда сладостны для женских ушей, тем более, когда их произносят, с такой пылкостью, как Луис. Позабыв обо всем, что говорила ей дуэнья, Мер¬ седес упивалась этими словами, каждое из которых на¬ ходило отклик в ее сердце. Однако девичья застенчивость и слишком малый срок, прошедший с того дня, когда они впервые поведали друг другу о своих чувствах, мешали ей ответить столь же откровенно. — Я слышала, — сказала она, — что все юные рыцари, мечтающие блеснуть своим искусством на турнирах, го¬ ворят то же самое о своих дамах сердца, надеясь, что кто-нибудь их опровергнет и тогда им представится бла¬ гоприятный случай показать свою доблесть и просла¬ виться. — Я это говорю только здесь, Мерседес, и мои слова никогда не выйдут за стены этой комнаты, разве только если какой-нибудь наглец осмелится оскорбить вас дерз¬ ким взглядом! Мы ведь живем не во времена странству¬ ющих рыцарей и трубадуров, когда мужчины совершали столько безумств, что казались еще хуже, чем были на самом деле. Тогда рыцари больше рассуждали о любви, теперь говорят меньше, а чувствуют глубже и сильнее. Но, кажется, я сам пустился в нравоучения, достойные Пепиты! Не смейтесь над Пепитой, Луис! — упрекнула юно¬ шу Мерседес. — Если бы не ее доброта, вы бы сейчас не могли так свободно говорить со мной и глядеть на меня*. 143

Кстати, о том, что вы называете нравоучениями Пепиты. На самом деле это подлинные слова благороднейшей доньй Беатрисы де Кабрера маркизы де Мойя, урожден¬ ной Бобадилья, если не ошибаюсь. — Ну полно, полно! Мне все равно, чьи это слова, дуэньи или маркизы, если они обе держат взаперти такое прекрасное й благородное создание, как вы! Я слышал, вам, девушкам, рассказывают, будто мы, юноши, настоя¬ щие людоеды и что единственный способ попасть в рай — это открещиваться от нас, как от чертей. Зато потом, ко¬ гда появляется подходящий жених, несчастное юное су¬ щество приходит в ужас от одной мысли, что ее хотят отдать на съедение какому-то чудовищу! — Вы так судите по собственному опыту? Бедный, бедный! Нет, я думаю, что пытаться возбудить у юношей и девушек отвращение друг к другу — напрасный труд. Но боже, к чему вся эта пустая болтовня! Мы теряем драгоценные минуты, Луис, которые могут никогда не повториться. Скажите лучше, как идут дела у Колумба? Он еще здесь? — Нет, Мерседес, Колумб уже уехал. Добившись от королевы всего, что ему было нужно, он сразу покинул Санта-Фе, облеченный всеми королевскими полномочи¬ ями. Теперь, если до вас дойдут слухи, что при дворе ве¬ ликого хана в Катае объявился некий Педро де Муньос, или Педро Гутьерес, вы будете знать, кто скрывается за этими именами. — Мне было бы приятнее, если бы вы отправились в это путешествие под одним своим настоящим именем, Луис, а не под двумя вымышленными. Такая скрытность все равно ни к чему не приведет. Надеюсь, — при этих' словах кровь прихлынула к щекам Мерседес, — вы ухо¬ дите в это плавание не из каких-то низких побуждений, которые следует скрывать? — Конечно, нет, Мерседес! Но такова воля моей тетки. Что касается меня, то я бы начертал ваше имя на своем шлеме, поместил ваш герб на своем щите и объявил везде и всюду, что граф де Льера отправляется ко двору пра¬ вителя Катая, чтобы бросить вызов всем тамошним ры¬ царям, если они посмеют утверждать, будто у них най¬ дется дама прекраснее и благороднее Мерседес де Валь- верде! 144