убит пауни, от того, где мои молодые охотники убили би¬ зона? Оно того же цвета. Владыка Жизни создал их друг для друга. Он создал их похожими. Но будет ли зеленеть трава там, где был убит бледнолицый? Мои молодые охот¬ ники не должны думать, что этот народ слишком много¬ числен и не заметит потери одного своего воина. Он часто их перекликает и говорит: «Где мои сыновья?» Когда у них не хватит одного человека, они разошлют по прериям отряды искать егоГ Если они не смогут найти его, они при¬ кажут своим гонцам искать его среди сиу. Братья мои! Большие Ножи не глупцы. Среди нас сейчас находится ве¬ ликий колдун их народа; кто скажет, как громок его го¬ лос или как длинна его рука?.. Видя, что оратор, разгоревшись, подошел к самой сутп своей речи, Матори нетерпеливо оборвал ее: он вдруг встал и провозгласил, вложив в свой голос и властность, и пре¬ зрение, и насмешку: — Пусть мои молодые воины приведут на совет вели кого колдуна бледнолицых. Мой брат поглядит злому духу прямо в лицо! Мертвая тишина встретила неожиданную выходку Ма¬ тори. Она не только грубо нарушила освященный, обычаем порядок совета: своим приказом вождь, казалось, бросил вызов неведомой силе одного из тех непостижимых су¬ ществ, на которых индейцы в те дни смотрели с благогове¬ нием и страхом. Лишь очень немногие были настолько просвещенны, чтобы не трепетать перед ними, или на¬ столько дерзновенны, чтобы, веря в их могущество, идти против них. Все же юноши не посмели ослушаться вождя. Овида верхом на Азинусе торжественно вывели из шатра. Новая эта церемония явно была рассчитана на то, чтобы сделать из пленника посмешище. Однако расчет не совсем оправдался: испуганным зрителям «колдун» представился величественным. Когда натуралист на своем осле вступил в круг, Ма¬ тори, опасавшийся его влияния и потому постаравшийся выставить его жалким и презренным, обвел глазами собра¬ ние, выхватывая то одно, то другое темное лицо, чтобы увериться в успехе своей затеи. Природа и искусство, соединив свои усилия, сумели так изукрасить натуралиста, что он где угодно стал бы пред¬ метом изумления. Его тщательно обрили в наилучшем те- тонском вкусе. От густой шевелюры, отнюдь не излишней 325

в эту пору года, оставили только изящную «скальповую прядь» па макушке, хотя едва ли бы она сохранилась, если бы в этом случае обратились за советом к самому док¬ тору Бату. На оголенное темя был наложен толстый слой краски. Затейливый рисунок, тоже в красках, вился и по лицу, придав проницательному взгляду глаз выраже- нпе затаенного коварства, а педантическую складку рта превратив в угрюмую гримасу чернокнижника. Доктор был раздет до пояса, ио для защиты от холода ему на плечи накинули плащ из дубленых оленьих шкур в замыслова¬ тых узорах. Точно в издевку над его родом занятий, все¬ возможные жабы, лягушки, ящерицы, бабочки и прочее, все должным образом препарированные, чтобы со време¬ нем занять свое место в его домашней коллекции, были прицеплены к одинокой пряди на его голове, к его ушам н другим наиболее заметным частям его тела. Однако этот причудливый наряд показался зрителям не так смешон, как жуток. К тому же грозные предчувствия придали чер¬ там Овида сугубую строгость и вызывали у него смятение ума, отражавшееся в глазах. Ибо он’видел свое достоин¬ ство попранным, а себя самого ведомым, как он полагал, на заклание в жертву некоему языческому божеству. Пусть читатели явственно представят себе этот образ, и им понятен будет ужас, объявший людей, заранее готовых преклониться перед своим пленником как перед могущест¬ венным слугой злого духа. Уюча провел Азинуса прямо в середину круга и, оста¬ вив там их обоих (ноги натуралиста были так крепко при¬ вязаны к животному, что осел и его хозяин превратились, можно сказать, в единое целое, являя собою в классе мле¬ копитающих некий новый отряд), отошел на свое место, оглядываясь на «колдуна» с тупым любопытством и подо¬ бострастным восторгом. Зрители и предмет их созерцания были, казалось, оди¬ наково удивлены. Если тетоны взирали на таинственные атрибуты «колдуна» с почтением и страхом, то и доктор Бат озирался по сторонам с тем же смешением необычных эмоций, среди которых, однако, страх занимал едва ли не первое место. Его глаза, в эту минуту получившие стран¬ ную способность видеть все увеличенным, казалось, оста¬ навливались не на одном, а сразу на нескольких темных, неподвижных, свирепых лицах, но ни в одном не находи¬ ли хотя бы проблеска приязни или сострадания. Наконец 326

его блуждающий взор упал на печальное и благооб¬ разное лицо траппера. С Гектором в ногах старик стоял у края круга, опершись на ружье, которое ему возвратили как признанному другу вождя, и раздумывал о скорбных событиях, каких можно было ожидать после совета, от¬ меченного столь важными и столь необычными церемо¬ ниями. — Почтенный венатор, пли охотник, или траппер,-- сокрушенно сказал Овид,— я чрезвычайно рад, встречая вас здесь. Я боюсь, что драгоценное время, назначенное мне для завершения великого труда, близится к непредви¬ денному концу, и я желал бы передать свою духовную ношу человеку хотя и не принадлежащему к деятелям науки, но все же обладающему крохами знания, какие по¬ лучают даже самые ничтожные дети цивилизованного мира. Ученые общества всего света несомненно станут на¬ водить справки о моей судьбе и, возможно, снарядят экс¬ педиции в эти края, чтобы рассеять все сомнения, какие могут возникнуть по этому столь важному вопросу. Я по¬ читаю за счастье, что кто-то говорящий со мной на одном языке присутствует здесь и сохранит память о моем конце. 327

Вы расскажете людям, что, прожив деятельную и славную жизнь, я умер мучеником науки и жертвой духовной тем¬ ноты. Так как я надеюсь, что в последние мои минуты буду неколебимо спокоен и полон возвышенных мыслей, то, если вы еще и сообщите кое-что о том, с какою твер¬ достью, с каким достоинством ученого я встретил смерть, это, возможно, поощрит будущих ревнителей науки на со¬ искание той же славы и несомненно не будет никому в обиду. А теперь, друг траппер, отдавая долг человеческой природе, я в заключение спрошу: вся ли надежда для меня потеряна или все-таяи можно какими-то средствами вырвать из когтей невежества сокровищницу ценных све¬ дений и сохранить ее для не написанных еще страниц естественной истории? Старик внимательно выслушал этот печальный призыв и, прежде чем ответить, казалось обдумал заданный ему вопрос со всех сторон. — Я так понимаю, друг доктор,— заговорил он веско,— ваш случай как раз такой, когда для человека шансы па жизнь и на смерть зависят только лишь от воли провиде¬ ния, которому благоугодно изъявить ее через безбожные выдумки хитрого индейского ума. Впрочем, чем бы ни кон¬ чилось дело, я не вижу тут особенной разницы, так как ни для кого, кроме вас самих, не имеет большого значения, останетесь вы живы или же умрете. — Как! Сокрушают краеугольный камень здания науки, а вы полагаете это маловажным для современни¬ ков и для потомства?— перебил его Овид.— И замечу вам, мой отягченный годами коллега,— добавил он с укориз¬ ной,— когда человека волнует вопрос о собственном су¬ ществовании, то это отнюдь не праздная забота, хотя бы ее и оттеснили на задний план интересы более широкого порядка и филантропические чувства. — Я так сужу,— снова начал траппер, и наполовину не поняв тех тонкостей, которыми его ученый сотоварищ постарался, как всегда, расцветить свою речь,— каждому только раз дано родиться и только раз умереть — собаке и оленю, индейцу и белому. И не вправе человек ускорить смерть, как он не властен задержать рождение. Но я не скажу, что невозможно что-то сделать самому, чтобы от¬ далить хотя бы ненадолго свой последний час; а потому каждый вправе поставить перед собственной мудростью вопрос: как далеко он готов пойти и сколько он согласен 328

вытерпеть страданий, чтобы продлить свою жизнь, и без того уже, быть может, слишком затянувшуюся? Не одна тяжелая зима, не одно палящее лето прошло с той поры, когда я еще метался туда и сюда, чтобы добавить лишний час к восьми десяткам прожитых годов. Пусть прозвучит мое имя — я всегда готов отозваться, как солдат на вечер¬ ней перекличке. Я думаю так: если вашу судьбу решать индейцам, то пощады не будет. Верховному вождю тето- иов нужна ваша смерть, и он так поведет свое племя, чтобы оно никого из вас не пощадило; и не очень я пола¬ гаюсь на его показную любовь ко мне; а потому следует подумать, готовы ли вы к такому странствию; и если го¬ товы, то не лучше ли будет отправиться в него сейчас, чем в другое время? Если бы спросили мое мнение, я, пожа¬ луй, высказался бы в вашу пользу: то есть, я думаю, ваша жизнь была достаточно хорошей — в том смысле, что вы не причиняли никому больших обид, хотя из честности должен добавить: если вы подведете итог всему, что вами сделано, то получится самая малость, такая, что и гово¬ рить о ней не стоит. Выслушав это. столь для него безнадежное суждение, Овид остановил печальный взор на философски спокой¬ ном лице траппера и откашлялся, чтобы как-то прикрыть порожденное отчаяньем смятение мыслей. Ибо даже в са¬ мых крайних обстоятельствах жалкую природу человека редко покидает последний остаток гордости. — Я думаю, почтенный охотник,— возразил он,— что, всесторонне рассмотрев вопрос и признав справедливость вашего воззрения, самым верным будет сделать вывод, что я плохо подготовлен к столь поспешному отбытию в последний путь; а потому нам следует принять какие-то предупредительные меры. — Если так,— сказал осмотрительный траппер,— я сделаю для вас то же, что стал бы делать для самого себя; но, поскольку время для вас уже пошло под уклон, я вам советую скорее приготовиться к своей судьбе, потому что может так случиться, что ваше имя выкликнут, а вы так же мало будете готовы отозваться на призыв, как и сей¬ час. С этим дружеским назиданием старик отступил и вер¬ нулся в круг, обдумывая, что предпринять ему дальше. Трудно было бы сказать, что в нем сейчас преобладало: энергия и решимость или кроткая покорность судьбе. 329