— Как? Какой доктор? Зачем? Ты хочешь, чтобы я отправился посреди ночи за врачом из-за того, что Изабель решила лечь пораньше спать? Она чувствует себя не хуже нас с тобой… Да, я же тебе сказал, что она лежит в постели. Ты хочешь, чтобы я поднял ее для того, чтобы она простудилась в холодной комнате? (Я только что включил отопление). И все ради того, чтобы ты могла задать ей вопрос, который с таким же успехом могла бы задать и мне. Нет, это было бы неразумно… Конечно, нет, я ничего не скрываю от тебя. У нее все в порядке настолько, что у меня возникли кое-какие планы на будущее.

Последние слова вырвались у него случайно. Он собирался исподволь подойти к этой теме, постепенно подготавливая почву. Кажется, он немного поспешил. И теперь рискует провалить все дело. Почувствовав, что совершает ошибку, Поль чертыхнулся про себя. «Будь проклята эта женщина, из-за которой уже однажды я чуть было не угодил в психушку! Она была моим непримиримым врагом в прошлом и останется таким в будущем! Всегда готовым перечеркнуть все мои планы». Между тем ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы казаться любезным и убедить Соню.

Она сказала:

— Посмотрим, посмотрим, надо подумать. Мы еще поговорим об этом.

На что он ответил:

— Хорошо, поговорим об этом при встрече. Ты права, надо подумать. Хочешь, мы с Изабель приедем к тебе? Ты возвращаешься в Париж через две недели? Тогда мы приедем в пятницу, как раз через неделю. У нас будет время подумать. Мы постараемся приехать к обеду… Нет, нет, в ресторане, чтобы без всяких хлопот… Ты предпочитаешь сама готовить обед? Как хочешь, тогда встретимся у тебя.

Только положив трубку, он почувствовал, что его трясет от злости. «Ах, понимаю, дело вот в чем. Разговор состоится у нее в доме. В ресторане пришлось бы скандалить на людях». Теперь он уже не сомневался, что Соня не согласится на его предложение и способна сесть с Изабель в первый же парижский поезд. На нее не подействуют никакие доводы, потому что ему никогда не пробиться сквозь ее недоверие, которое он почувствовал с первой минуты телефонного разговора. Эта женщина останется глуха к его словам. Да она и не станет слушать, так как все ее мысли направлены лишь на то, чтобы вставлять ему палки в колеса. И хотя бы режь ее на части, она будет стоять на своем и не уступит ему ни при каких обстоятельствах. И все же, что же она хотела от меня, когда обратилась за помощью? Увезти куда-нибудь Изабель на несколько дней? Избежать каких-то неприятностей? И что будет в Париже? Неужели лучше? С чего бы это лучше?

Он выпил до дна свою рюмку. И снова наполнил ее. Он до сих пор не мог прийти в себя от возмущения. Поль чувствовал себя врачом, у которого наркоман требовал недельной госпитализации, что не дало бы ему ровным счетом ничего, кроме короткой передышки, чтобы снова взяться за свое. «Я же предлагаю провести настоящий курс лечения: целую зиму на свежем воздухе, регулярную трудовую терапию, сопровождаемую постоянной критикой, что было бы истинным решением всех проблем. И вместо благодарности меня посылают ко всем чертям». Он пребывал в самом подавленном настроении. «Изабель всего семнадцать, и она целиком зависит от матери. Как я мог попасть в такую ловушку?» Ему пришло на ум, что совсем недавно он жил в полной независимости от Сони. «Неужели с помощью Изабель она вновь взяла надо мною власть?» Эта мысль показалась ему чудовищной. Пора с этим кончать. Он вернет дочь Соне не через неделю, а завтра утром. От радости он уже потирал руки. «Я передам Изабель матери из рук в руки. Пусть побудут друг с другом. Время от времени я буду навещать их, чтобы посмотреть, как у них пойдут дела без меня. Придется для этого ездить в Париж поездом». Перед его мысленным взором возникла жуткая картина: Изабель шляется где-то ночи напролет, появляясь у матери только для того, чтобы выклянчить немного денег. Больное воображение занесло так далеко, что ему уже представлялось, как Изабель, беременная неизвестно от кого, сделала неудачный аборт и истекала кровью в каком-то захудалом госпитале. Или же Изабель, заболевшая сифилисом, и Соня, платившая за ее лечение. Он уже видел дочь на панели, занимавшуюся проституцией. И вот тогда он пойдет к Соне и, застав ее в слезах, которыми она будет обливаться с утра до вечера, скажет: «Видишь, к чему привела твоя склочность. Вот полюбуйся: это дело твоих рук. Из-за своего невежества и глупости ты виновата во всех этих бедах». Вот будет потеха! Завтра утром малышка уложит свои вещи и уже к обеду вернется к своей мамочке.

Его злость еще не совсем улеглась, когда он пропустил последнюю рюмку коньяка, нисколько не заботясь о том, что уже достаточно выпил и утром у него будет раскалываться от боли голова. Наконец он решил все же отправиться спать. Любивший порядок во всем, он поставил бутылку с остатками коньяка в буфет, а рюмку донес до раковины на кухне, после чего проверил, закрыта ли на запор дверь и устроился ли на ночлег пес, ночевавший тут же, в комнате, есть ли у него подстилка и вода в миске. И только потом выключил все три лампы нижнего освещения в холле. Последняя лампа горела около лестницы, освещая простенькую вешалку — один из тех нужных, но отнюдь не украшавших жилище предметов, — стоявшую не в углу, а на видном месте. На вешалке висел старый пуловер Изабель, связанный из очень мягкой бежевой шерсти, а на верхней полке притулились ее стоптанные черные тряпичные тапочки, которые она надевала, отправляясь на прогулку. Возможно, она забудет взять с собой этот хлам? И Полю уже мерещилось, как зимними вечерами, прежде чем отправиться спать, он будет долго смотреть на эти вещи, принадлежавшие когда-то Изабель, хранившие тепло ее тела. Какой длинной представилась ему грядущая зима! Он вздохнул. И, держась за перила, стал карабкаться вверх по лестнице. «Надо взять себя в руки. В противном случае с подобными мыслями я очень скоро превращусь в столетнего старика. Надо держаться за перила, или же я оступлюсь и покачусь по ступеням вниз. Я похож на смертельно больного старика, добирающегося до своей постели. Нет, я всего лишь старый мерзкий пьяница. К тому же круглый дурак. И вдобавок ко всему грустный дурак».

Он рассчитывал, что долго не сможет заснуть, перебирая в голове все вероятные и невероятные несчастья, ожидавшие Изабель впереди, и представляя, как Соня от горя будет рвать на себе волосы. Однако этого не произошло, так как ход его мыслей неожиданно изменился. «Зачем разлучаться с теми, кого любишь? Неужели это кому-нибудь принесет пользу? Лично я отказываюсь. Я так и скажу Соне: „Я отказываюсь, и точка“».

Его разбудил шум воды, доносившийся из ванной комнаты. Изабель что-то искала в многочисленных ящичках туалетного стола, стоявшего как раз у перегородки, отделявшей ее комнату от его спальни. Конечно, она старалась не шуметь, но в комнате была какая-то странная акустика, так что все, что бы в ней ни происходило, было слышно и у него. Он встал. Через приоткрытую дверь он увидел обнаженную Изабель, которая ложилась в постель.

— Ты что-то ищешь?

Съежившись под простыней, она тряслась, словно в лихорадке.

— Аспирин, — ответила она.

— Тебе плохо?

— Кажется, у меня температура. Мне так холодно!

При свете ночника ее лицо казалось осунувшимся, с впалыми глазами. Войдя в комнату, Поль ощупал батарею отопления. Затем, взяв в шкафу два одеяла, положил на кровать.

— Прикрой меня. Мне холодно!

Изабель так лихорадило, что было слышно, как стучали ее зубы.

— Это ужасно. Меня так знобит, что я не могу унять дрожь.

Внезапно его охватила паника.

— Я вызову врача.

— Нет, не надо. Не сейчас. Завтра. Я к этому привыкла. У меня такая нервная система, что часто без всякой причины поднимается температура. Ты понимаешь? Мне надо отлежаться.

Она произнесла эти слова совсем по-детски прерывавшимся голосом. Присев на край кровати, он подобрал рассыпавшиеся по подушке длинные белокурые волосы и повернул к себе ее осунувшееся личико, побледневшее настолько, что даже ее зеленые глаза показались ему совсем светлыми. Нижняя губа Изабель вздулась от лихорадки, что прибавляло ей еще больше неприятных ощущений.