матривая в нем дурное предзнаменование. Но, с другой

стороны, он в каком-то смысле освящался всем строем

чувств и обычаем горцев, которые по сей день склонны

примешивать некоторую дозу торжественного веселья к

своей скорби и нечто сходное с грустью – к своему весе-

лью. Обычная боязнь говорить или думать о тех, кого мы

любили и утратили, мало свойственна этому вдумчивому и

вдохновенному племени. Среди горцев вы не только ус-

лышите, как молодые (это принято повсюду) охотно заво-

дят речь о достоинствах и доброй славе родителей, которые

по естественному ходу вещей умерли раньше их: здесь

овдовевшие супруги в обыденной беседе то и дело, поми-

нают утраченного мужа и жену, и, что еще не обычней,

родители часто говорят о красоте или доблести своих по-

хороненных детей. По-видимому, в отличие от других на-

родов, шотландские горцы не смотрят на разлуку с друзь-

ями, похищенными смертью, как на нечто окончательное и

безнадежное, и о дорогих и близких, раньше их сошедших

в могилу, говорят в таком тоне, точно те отправились в

дальнее странствие, в которое они и сами должны будут

вскоре пуститься вслед за ними. Таким образом, в глазах

пирующих не могло быть ничего оскорбительного для со-

блюдаемого всей Шотландией древнего обычая тризны,

если в настоящем случае ее соединили с празднеством в

честь юного вождя, наследующего своему отцу.

Та самая ладья, которая только что доставила мертвеца

к могиле, теперь несла молодого Мак-Иана к его новому,

высокому назначению, и менестрели приветствовали

Эхина самыми веселыми напевами, как недавно самым

скорбным плачем провожали в могилу прах Гилкриста. Со

всех челнов неслась радостно-торжественная музыка на

смену воплю горести, так недавно будившему эхо на бе-

регах Лох-Тэя, и тысячи голосов возглашали славу юному

вождю, когда стоял он на корме, вооруженный с головы до

пят, к цвете первой возмужалости, ловкости и красоты – на

том самом месте, где так недавно возлежало тело его отца,

окруженный ликующими друзьями, как тот был окружен

неутешными плакальщицами. Один из челнов сопровож-

дающей флотилии держался борт о борт с почетной ладьей.

Его вел за кормчего Торквил из Дубровы, седой исполин,

на веслах сидели восемь его сыновей – каждый выше

обычного человеческого роста. Как любимый пес, могучий

волкодав, игриво скачет, спущенный со своры, вокруг

благодушного хозяина, так челн названых братьев сколь-

зил мимо барки вождя, то с одного борта, то с другого, и

даже вился вокруг нее, словно в радости, бьющей через

край. В то же время в ревнивой бдительности волкодава, с

которым мы их только что сравнили, они не давали ни

одной лодке беспрепятственно приблизиться к судну во-

ждя, так как их челнок неминуемо наскочил бы на нее в

своем бешеном кружении. Их названый брат стал главою

клана, и теперь, возвысившись вместе с ним, они этим

бурным и отчаянным способом выказывали свое торжест-

во. Далеко позади и совсем с другими чувствами в сердцах

пловцов – или по меньшей мере одного из них – шла ма-

ленькая лодочка, в которой Бушаллох с сыном везли Сай-

мона Гловера.

– Если наш путь лежит к тому концу озера, – сказал

Саймон приятелю, – то нам туда добираться не час и не два.

Но только он это сказал, гребцы в челне лейхтахов73,

названых братьев вождя, по сигналу с барки сложили весла

и, дав суденышку Бушаллоха поравняться с их собствен-

ным, перебросили ему на борт длинный ремень, который

Нийл тут же закрепил на носу своего челна, тогда лейхтахи

вновь налегли на весла и, хотя вели теперь на буксире еще

и малую лодочку, понеслись по озеру с прежней почти

быстротой. Буксир мчался так стремительно, что лодочка,

казалось, вот-вот перевернется или развалится на куски.

73 То есть телохранителей.

Саймон Гловер следил в беспокойстве за отчаянными

маневрами. Временами борта лодчонки так глубоко ухо-

дили в воду, что только дюйма на два высовывались над ее

поверхностью, и хотя друг его Нийл Бушаллох уверял, что

все это делается в знак особого почета, горожанин молился

в душе, чтобы плавание кончилось благополучно. Его же-

лание исполнилось – и куда быстрей, чем он смел наде-

яться, потому что празднеству назначено было происхо-

дить в каких-нибудь четырех милях от острова погребения.

Это место избрали в угоду молодому вождю, так как сразу

после пира Эхин должен был пуститься в путь, направляясь

на юго-восток.

У южного залива Лох-Тэя красиво сверкала песчаная

отмель, где могли удобно причалить суда, а на сухой лу-

говине за отмелью, уже по-вешнему зеленой и огорожен-

ной с трех сторон лесистыми косогорами, шли усердные

приготовления к приему гостей.

Горцы, которые недаром слывут умелыми плотниками,

построили для пиршества длинную беседку, или лесной

павильон, где могли разместиться человек двести, а вокруг,

назначенные, видимо, под спальни, теснились во множе-

стве небольшие хибарки. Колоннами, балками и стропи-

лами этого временного пиршественного зала служили

стволы горных сосен, еще покрытые корой. С боков про-

ложили перекладины из того же материала и все это пе-

ревили зелеными ветвями елей и других хвойных деревьев,

которых росло достаточно в ближних лесах, в то время как

окрестные холмы доставили в изобилии вереск, чтобы

выстлать им крышу. В этот лесной дворец были пригла-

шены на пиршество наиболее важные из гостей. Другие,

менее значительные, должны были пировать под много-

образными навесами, построенными не столь рачительно, а

еловые стволы, сколоченные наспех и расставленные под

открытым небом, предназначались для прочего бесчис-

ленного люда. Вдалеке были видны костры, в которых рдел

древесный уголь или пылали дрова, а вокруг них несчетные

повара трудились, хлопотали и злобились, как бесы, рабо-

тающие в своей природной стихии. Ямы, вырытые на

склоне холма и выложенные раскаленным камнем, слу-

жили печами, в которых тушились в огромном количестве

говядина, баранина и дичь, ягнята и козлята цельными

тушами висели над огнем на деревянных вертелах или же,

рассеченные на части по суставам, томились, как в котле, в

мешках из их собственной шкуры, наспех сшитых и на-

полненных водою, в то время как всяческая рыба – щука,

форель, лосось, хариус – жарилась более сложным спосо-

бом, в горячей золе. Гловеру доводилось видеть пиры в

Горной Стране, но ни для одного угощение не изготовля-

лось в таком варварском изобилии.

Горожанину, однако, не дали времени подивиться на

окружающее зрелище. Едва они причалили у отмели, Бу-

шаллох заметил в некотором смущении, что, поскольку их

не пригласили в павильон (на что он, как видно, рассчи-

тывал), не мешает им обеспечить себе места в одной из

беседок поплоше, и он повел было друга к этим строениям,

когда его остановил один из телохранителей вождя, ис-

правляющий, видимо, обязанности церемониймейстера, и

что-то шепнул ему на ухо.

– Я так и думал, – вздохнул с облегчением пастух, – так

я и думал, что ни чужеземный гость, ни человек, испол-

няющий такую задачу, какая возложена на меня, не будут

обойдены приглашением к столу почета.

Итак, их повели в обширную беседку, уставленную

длинными рядами столов, уже почти занятых гостями, в то

время как те, кто изображал собою слуг, расставляли по

столам обильные, но грубые яства. Юный вождь, хоть и

видел, конечно, как вошли Гловер с пастухом, не обратился