пременно!), и тогда я настолько завладею любовью моего

народа, что, приди мне в голову взять жену из богадельни,

ее примут у нас с таким же ликованием, как если бы она

была дочерью Мак-Калланмора. Но ты отвергаешь мое

сватовство? – сурово добавил Эхин.

– Ты принуждаешь меня говорить оскорбительные

вещи, – сказал старик, – а потом сам же накажешь меня за

них, потому что я весь в твоей власти. Но с моего согласия

дочь моя никогда не выйдет замуж иначе, как за ровню.

Сердце ее разорвалось бы из-за непрестанных войн и веч-

ного кровопролития, связанных с твоею долей. Если ты и

вправду любишь мою дочь и помнишь, как ее страшили

вражда и распри, ты не пожелаешь ей без конца подвер-

гаться ужасам войны, которая для тебя будет всегда и не-

избежно главным делом жизни, как была для твоего отца.

Избери себе в жены дочь какого-нибудь гэльского вождя,

сынок, или неистового барона из Низины. Ты молод, кра-

сив, богат, ты высокороден и могуч, твое сватовство не

будет отклонено. Ты легко найдешь такую, что она будет

радоваться твоим победам, а при поражениях ободрять

тебя. Кэтрин же победы твои будут страшить хуже пора-

жения. Воину подобает носить стальную перчатку – зам-

шевая через час разорвется в клочья.

Темное облако прошло по лицу молодого вождя, только

что горевшему живым огнем.

– Прощай, единственная надежда, – воскликнул он, –

которая еще могла осветить мне путь к победе и славе! – Он

замолк и некоторое время стоял в напряженном раздумье,

потупив глаза, нахмурив брови, скрестив руки на груди.

Потом поднял обе ладони и сказал: – Отец (потому что ты

всегда был для меня отцом), я открою тебе тайну. Разум и

гордость равно советуют молчать, но судьба принуждает

меня, и я повинуюсь. Я посвящу тебя в самую сокровенную

тайну, какую может открыть человек человеку. Но бере-

гись… чем бы ни кончился наш разговор, берегись выдать

кому-нибудь хоть полусловом, хоть единым вздохом то,

что я сейчас тебе поведаю. Сделай ты это хотя бы в самом

отдаленном уголке Шотландии, знай – повсюду есть у меня

уши, чтоб услышать, и рука, чтоб вонзить кинжал в грудь

предателя! Я… Нет, слово не хочет слететь с языка!

– Так не говори его, – остановил осторожный Гловер. –

Тайна уже не тайна, когда сошла с языка. Не хочу я такого

опасного доверия, каким ты мне пригрозил.

– Все-таки я должен сказать, а ты – выслушать, – сказал

юноша. – В наш век битв, отец, был ты сам когда-нибудь

бойцом?

– Только однажды, – ответил Саймон, – когда на

Славный Город напали южане. Я как верный гражданин

был призван стать на защиту города наравне со всеми це-

ховыми людьми, обязанными нести дозор и охрану.

– Ну, и как ты чувствовал себя при этом? – спросил

юный вождь.

– А какое это имеет касательство к нашим с тобой де-

лам? – сказал в недоумении Саймон.

– Большое, иначе я не спрашивал бы, – ответил Эхин с

тем высокомерием, которое он нет-нет да и напускал на

себя.

– Старика нетрудно склонить на беседу о прошлых

днях, – сказал, поразмыслив, Саймон. Он был не прочь

перевести разговор на другой предмет – И должен я соз-

наться, мои чувства были тогда далеки от той бодрой уве-

ренности, даже радости, с какою, видел я, шли в битву

другие. Я был человеком мирной жизни и мирного про-

мысла, и хотя, где требовалось, я всегда выказывал доста-

точное мужество, однако редко случалось мне спать хуже,

чем в ночь накануне того сражения. Мысли мои были

всполошены рассказами, недалекими от истины, о сак-

сонских лучниках: что будто бы они стреляют стрелами в

суконный ярд длиной и что луки у них на треть длиннее

наших. Только задремлю, как защекочет мне бок соло-

минка в тюфяке, и я просыпаюсь, вообразив, что в моем

теле трепещет английская стрела. Рано утром, когда я с

грехом пополам уснул просто от усталости, меня разбудил

общинный колокол, призывая нас, горожан, на городские

стены… Никогда до той поры его гудение не казалось мне

столь похожим на похоронный звон.

– Дальше!.. Что было потом? – спросил Эхин.

– Надел я свой панцирь, какой был у меня, – продолжал

Саймон, – подошел к матери под благословение, – а была

она женщина высокого духа, – и она мне рассказала, как

сражался мой отец за честь нашего Славного Города. Это

меня укрепило, и еще храбрее почувствовал я себя, когда

оказался в одном ряду с другими людьми из цехов – все с

луками в руках, потому что, как ты знаешь, граждане Перта

искусны в стрельбе из лука. Рассыпались мы по стенам, а

среди нас замешалось несколько рыцарей и оруженосцев в

надежных доспехах, и они с этаким смелым видом – небось

полагались на свои латы – сказали нам поощрения ради,

что зарубят своими мечами и секирами всякого, кто по-

пробует уйти с поста. Меня самого любезно уверил в том

старый Воитель из Кинфонса, как его прозвали, тогдашний

наш мэр, отец доброго сэра Патрика. Он был внук Красного

Разбойника, Тома Лонгвиля, и как раз такой человек, что

непременно сдержал бы слово, с которым обратился ко мне

особливо – потому что после беспокойной ночи я, верно,

побледнел против обычного, да и был я тогда почти что

мальчик.

– Ну и как? Его увещания добавили тебе решимости или

же страху? – сказал Эхин, слушавший с большим внима-

нием.

– Пожалуй, решимости, – ответил Саймон, – потому

что, думается мне, никогда человек так храбро не пойдет

навстречу опасности, грозящей издалека, как если его

подталкивает идти вперед другая опасность, совсем близ-

кая. Так вот, влез я на стену довольно смело и поставили

меня вместе с другими на Подзорной башне, так как я

считался неплохим стрелком. Но меня обдало холодом,

когда англичане в полном порядке двинулись на приступ

тремя сильными колоннами – лучники впереди, конные

мечники позади. Они шли прямо на нас, и кое-кого в наших

рядах разбирала охота выстрелить, но это было настрого

запрещено, и мы должны были стоять тихо, укрывшись как

можно лучше за бойницами. Когда южане разбились на

длинные шеренги, попадая, как по волшебству, каждый на

свое место, и приготовились прикрыться павизами – щи-

тами во весь рост, – которые они ставили перед собой, у

меня как-то странно защекотало в горле и захотелось пойти

домой глотнуть чего-нибудь покрепче воды. Но, глянув

вбок, я увидел достойного Воителя из Кинфонса, натяги-

вающего тетиву своего большого лука, и мне подумалось,

что будет жаль, если он потратит стрелу на верного шот-

ландца, когда перед нами так много англичан, вот и остался

я стоять где стоял – в удобном таком уголке между двумя

зубцами. Англичане продвинулись вперед и натянули те-

тивы – не на грудь, как натягивают ваши горские удальцы,

а на ухо, – и не успели мы призвать святого Андрея, как

полетела в нас целая стая их «ласточкиных хвостов» –

стрел, оперенных на две стороны. Я зажмурился, когда они

в первый раз подняли свои луки, и, надо думать, вздрогнул,

когда стрелы застучали о парапет. Но поглядел я вокруг и

вижу – никто не ранен, кроме Джона Скволлита*, город-

ского глашатая, которому длиннющая, в суконный ярд,

стрела пробила челюсти. Тут я собрался с духом и вы-

стрелил в свой черед с доброй охотой и точным прицелом.

Коротышка, в которого я метил (он как раз выглянул из-за

щита), упал с моей стрелою в плече. Мэр крикнул: «Не-

дурно прошил, Саймон Гловер!» – «За святого Иоанна и за

город его, собратья мои мастера!» – закричал я, хотя тогда я

был только еще подмастерьем. И поверишь ли, до конца