и вниз по проулку, а вы держите оружие под рукой на

случай, если кто подступится к дому. Никому не откры-

вайте дверь, покуда мы не вернемся – отец Гловер или я.

Дело идет о моей жизни и счастье.

– Смерть тому, что на них посягнет! – дружно отозва-

лись чумазые богатыри, к которым он обратился.

– Моя Кэтрин теперь в такой безопасности, – сказал

оружейник ее отцу, – как если бы ее оберегала в королев-

ском замке стража в двадцать человек. Мы можем спо-

койно отправиться в ратушу. Пройдем через сад.

И он повел гостя маленьким фруктовым садом, где

птицы, которым добросердечный мастер всю зиму давал

приют и корм, в эту предвесеннюю пору встречали преж-

девременную улыбку февральского солнца слабой, неуве-

ренной попыткой запеть.

– Послушай-ка моих менестрелей, отец! – сказал Смит.

– Нынче утром я со злобой в сердце смеялся над ними, что

вот они распелись, чудаки, когда впереди столько еще

зимних дней. А теперь как будто по душе мне их веселый

хор, потому что и у меня, как у них, есть моя Валентина.

Пусть ждет меня завтра какая угодно беда – сегодня я са-

мый счастливый в Перте человек, в городе и по графству, в

крепостных стенах и на вольном поле.

– Однако мне время умерить твою радость, – сказал

старый Гловер, – хоть, видит небо, я разделяю ее. Бедный

Оливер Праудфьют, безобидный дурак, которого мы с то-

бою оба так хорошо знали, нынче утром был найден

мертвым на улице

– Но оказался лишь мертвецки пьян? – сказал Смит. –

Чашка крепкого бульона да крепкая взбучка от супруги

живо вернут его к жизни.

– Нет, Генри, нет. Он убит – зарублен боевой секирой

или чем-то в этом роде.

– Быть не может! – вскричал Смит. – Он был такой

быстроногий! Хоть весь Перт ему подари, не доверился бы

он своей руке там, где ему обещают спасение пятки.

– Ему не дали сделать выбор. Удар нанесен в затылок, у

самой шеи. Убийца, как видно, меньше его ростом и пустил

в ход боевой топорик латника или другое подобное оружие,

потому что лохаберская секира снесла бы верхнюю часть

черепа. Так или иначе, он лежит мертвый, с размозженной

головой, и рана, скажу я, ужасна.

– Непостижимо! – сказал Генри Уинд. – Он заходил ко

мне вчера в полночь в наряде танцора. Был вроде как в

подпитии, но не шибко пьян. Он мне что-то наплел, будто

за ним гнались какие-то озорники и ему грозит опасность…

Но, увы, ты же знаешь, что это был за человек! Вот я и

подумал, что он расхвастался, как всегда, когда захмелеет,

и – да простит меня милосердная дева! – я отпустил его,

отказавшись проводить, и поступил бесчеловечно. Святой

Иоанн мне свидетель, я пошел бы провожать каждого, кто

нуждается в защите, а уж тем более его, с кем я часто ел за

одним столом и пил из одной чаши. Но кому во всем роде

человеческом могла прийти в голову блажь расправиться с

таким безобидным простаком, способным причинить дру-

гому вред разве только пустой болтовней!

– Генри, он был в твоем шлеме, в твоем кафтане буй-

воловой кожи, при твоем щите… Как он их получил?

– Он просто попросил их у меня на одну ночь, а я был в

расстройстве и рад был поскорее от него отвязаться. Я и

праздника не справлял и не хотел никого принимать – все

из-за нашей с вами размолвки.

– Бэйли Крейгдэлли и все наши умнейшие советники

того мнения, что убить замышляли тебя и что ты должен

отомстить как подобает за нашего согражданина, приняв-

шего смерть, предназначенную тебе.

Смит не ответил. Они уже вышли из сада и шагали

пустынной улочкой, по которой рассчитывали дойти без

помехи до ратуши, избегнув встреч и праздных расспросов.

– Ты молчишь, сынок, а нам еще надо о многом пого-

ворить, – сказал Саймон Гловер. – Ты подумай о Моди,

вдове убитого, – ведь если она против кого-нибудь возбу-

дит дело об обиде, нанесенной ей и се осиротевшим детям,

то по закону и обычаю ее должен поддержать во-

ин-заступник, потому что, кто бы ни был убийца, нам ли не

знать, каковы они, эти приспешники знати: заподозренный,

уж будьте уверены, потребует решить дело поединком –

нарочно, в насмешку над «трусливыми горожанами», как

они нас зовут. Покуда течет в наших жилах кровь, не

должно тому быть, Генри Уинд!

– Понимаю, к чему ты гнешь, отец, – отвечал в унынии

Генри. – И видит святой Иоанн, призывы к битве были для

меня всегда отрадны, как звук трубы для боевого коня. Но

вспомни, отец, как снова и снова я терял благосклонность

Кэтрин и едва не отчаялся уже вернуть ее, а все лишь по-

тому, что был всегда, могу сказать, мужчиной – слишком

быстро хватался за меч. Но наконец все наши раздоры

уладились, и мне блеснула надежда, которая еще сегодня

утром казалась несбыточной… И вот, когда на губах еще не

остыл поцелуй прощения, дарованный мне моею милой,

меня опять вовлекают в дело насилия, а оно – тебе ли не

знать – глубоко оскорбит Кэтрин.

– Тяжело мне, Генри, давать тебе совет, – скатал Сай-

мон, – но об одном я должен тебя спросить: есть или нет

основания думать, что злополучного Оливера приняли по

ошибке за тебя?

– Боюсь, и очень, что это так, – сказал Генри. – Люди

находили, что он немного похож на меня, и бедняга на-

рочно старался подражать мне и повадкой и походкой.

Мало того – он даже перенял у меня мои любимые напевы

и насвистывал их для большего сходства, и как же дорого

оно ему обошлось! У меня предостаточно недругов, что в

городе, что в округе, готовых со мной поквитаться, а у него

не было, верно, ни одного.

– Да, Генри, ничего не скажу, дочь моя почтет себя

обиженной. Она водила дружбу с отцом Климентом и на-

бралась от него всяких мыслей о мире, о всепрощении, с

которыми, по-моему, трудно жить в стране, где законы не

могут защитить нас, когда у нас не хватает храбрости за-

щищаться самим. Если ты решишься на поединок, я по-

стараюсь убедить ее, чтобы она на это дело посмотрела как

смотрят все порядочные женщины города, если ты пред-

почтешь устраниться от этого дела, оставить неотмщенным

беднягу, убитого вместо тебя, оставить вдову и сирот без

воздаяния за утрату мужа и отца, – что ж, я тогда буду к

тебе справедлив, не стану укорять тебя чрезмерной тер-

пимостью, раз она внушена любовью к моей дочери… Но,

Генри, нам придется в этом случае покинуть добрый

Сент-Джонстон, потому что здесь на нашу семью падет

позор.

Генри глубоко вздохнул.

– Я лучше приму смерть, чем бесчестье, – сказал он,

помолчав, – хотя бы мне после этого вовек не видать Кэт-

рин! Случись оно вечор, я бы вышел против лучшего бойца

из баронских телохранителей так радостно, как никогда не

плясал вокруг майского дерева. Но сегодня, когда она

впервые все равно что сказала мне: «Генри Смит, я тебя

люблю!» – отец Гловер, это куда как тяжело! Но я сам

всему виной! Бедный, незадачливый Оливер! Мне бы

следовало приютить его под своим кровом, когда он молил

меня о том в смертельном страхе, или хотя бы проводить

его – я тогда отвел бы от него злую судьбу или сам разде-

лил ее с ним. Но я его дразнил, я высмеивал его, ругал,

хотя, видит небо, я ругал в сердцах, по пустой лишь злобе.

Я прогнал его от своего порога, зная, что он так беспомо-

щен, и дал ему принять судьбу, предназначенную мне! Я

должен за него отомстить или буду навек обесчещен. Да,

отец, ибо мне говорили, что я тверд, как та сталь, которую

кую… Разве закаленная сталь когда-нибудь вот так роняет

слезы?.. Позор мне, что я их лью!

– Никакого нет в том позора, дорогой мой сын! – сказал