кубом для вашего города*, раз вы отвергли меня и не из-

бираете в городской совет. Я, как злой кошмар, буду гнать

вас и душить, оставаясь сам невидимым… А этот жалкий

Рэморни туда же! Потеряв руку, он, как бедный ремес-

ленник, утратил с нею единственную ценную часть своего

существа – и он еще осыпает меня оскорблениями, как

будто хоть что-нибудь из всего, что может он сказать, в

силах пошатнуть стойкий ум, подобный моему! Обзывая

меня плутом, мерзавцем или рабом, он поступает не умнее,

чем если бы вздумал развлекаться, выдергивая мне волосы

в тот час, когда я держал бы в руке пружины его сердца. За

каждое оскорбление я тут же могу отплатить телесным

страданием или душевной болью… Хе-хе! Надо сознаться,

я не остаюсь у рыцаря в долгу!»

В то время как лекарь тешился своею дьявольской ду-

мой и, крадучись, пробирался по улице, за его спиной по-

слышались женские голоса.

– А, вот он, слава пречистой деве! Во всем Перте кто,

как не он, поможет нам сейчас! – сказал один голос.

– Пусть там говорят о рыцарях и королях, воздающих за

обиды, как это у них называется, а мне, кумушки, подайте

достойного мастера Двайнинга, составителя лекарств! –

добавил другой.

В ту же минуту лекарь был окружен и схвачен гово-

рившими – почтенными матронами славного города Перта.

– В чем дело? Что такое? – усмехнулся Двайнинг. – У

кого тут корова отелилась?

– Не в отёле на этот раз дело, – сказала одна из женщин.

– Умирает бедный малыш, потерявший отца. Иди скорее с

нами, ибо все наше упование на тебя, как сказал Брюс До-

налду, Властителю Островов*.

– Opiferque per orbem dicor60, – сказал Хенбейн Двай-

нинг. – От чего умирает ребенок?

– Круп у него… круп, – запричитала одна из кумушек. –

Бедняжка хрипит, как ворон.

– Cynanche Irachealis61. Эта болезнь быстро вершит свое

дело. Немедленно ведите меня в дом, – продолжал врач,

который зачастую оказывал помощь больным бесплатно –

невзирая на свою жадность, и человеколюбиво – несмотря

на свой злобный нрав. Так как мы не можем заподозрить

его в более высоких побуждениях, возможно его толкали

на это тщеславие и любовь к своему искусству.

Тем не менее в этом случае он, пожалуй, уклонился бы

и не пошел к больному, знай он, куда его ведут добрые

кумушки, и располагай временем придумать отговорку. Но

лекарь не успел сообразить, куда идет, как его чуть ли не

втолкнули в дом покойного Оливера Праудфьюта, откуда

доносилось пение женщин, обмывавших и обряжавших

тело покойного шапочника к назначенному на утро обряду.

60 Я не славлюсь по всему свету как подающий помощь (лат).

61 Старинное латинское обозначение дифтерии.

Их песнь, если ее переложить на современный язык, про-

звучала бы примерно так:

Дух незримый, дух парящий*,

Кротко на того глядящий,

В ком ты сам когда-то жил,

В чьем обличии ты был,

– Жди, крылами помавая,

Вправо, влево ли порхая.

Ввысь взлетишь иль канешь ты

– Жди у роковой черты!

Мстя за раннюю разлуку,

Неурочной смерти муку,

Подчини себе ты вновь

Тайной силой ум и кровь.

Коль того приметит око,

Кто пронзил тебя жестоко,

Коль того заслышишь шаг,

Кто тебя поверг во мрак,

– Силы тайные проснутся,

Мышцы дрогнут, встрепенутся,

Зев разверзнут раны вновь,

Взывая: «Кровь за кровь!»

Лекарю, как ни был он закален, претило переступить

порог человека, к чьей смерти он был непосредственно

причастен, пусть даже вследствие ошибки.

– Отпустите меня, женщины, – сказал он, – мое искус-

ство может помочь только живым – над мертвыми мы уже

не властны.

– Да нет, больной наверху – меньшой сиротка…

Пришлось Двайнингу войти в дом. Но когда он пере-

шагнул порог, его поразило, что одна из кумушек, хлопо-

тавших над мертвым телом, вдруг оборвала пение, а другая

сказала остальным:

– Во имя господа, кто вошел?.. Проступила большая

капля крови.

– Да нет, – возразил другой голос, – это капля жидкого

бальзама.

– Нет, соседки, то была кровь… Еще раз спрашиваю:

кто вошел в дом?

Женщины выглянули из комнаты в тесную прихожую,

где Двайнинг, встревоженный донесшимися до него об-

рывками разговора, нарочно замешкался и не шел дальше,

делая вид, что не различает лесенку, по которой ему над-

лежало подняться на верхний этаж дома скорби.

– Это же только достойный мастер Хенбейн Двайнинг,

– отозвалась одна из сивилл.

– Мастер Двайнинг? – более спокойно подхватила та,

которая заговорила первой. – Наш верный помощник в

нужде? Тогда, конечно, то была капля бальзама.

– Нет, – сказала другая, – это все-таки могла быть и

кровь, потому что лекарю, когда нашли труп, власти при-

казали поковыряться в ране инструментами, а откуда бед-

ному мертвому телу знать, что это делалось с добрыми

намерениями?

– Верно, соседушка, верно! Бедный кум Оливер и при

жизни частенько принимал друзей за врагов, так уж нечего

думать, что он теперь поумнел.

Больше Двайнинг ничего не расслышал, потому что его

втащили по лестнице в горенку вроде чердака, где Магда-

лен сидела на своем вдовьем ложе, прижимая к груди

младенца. У крошки уже почернело личико, и он, задыха-

ясь, выдавливал из себя похожие на карканье звуки, по

которым и получила в народе свое название эта болезнь.

Казалось, недолгая жизнь младенца вот-вот оборвется.

Возле кровати сидел монах-доминиканец со вторым ре-

бенком на руках и время от времени произносил слова

духовного утешения или ронял замечания о болезни.

Лекарь бросил на монаха беглый взгляд, полный того

невыразимого презрения, какое питает человек науки к

знахарю. Его собственная помощь оказалась мгновенной и

действенной. Он выхватил младенца из рук отчаявшейся

матери, размотал ему шею и отворил вену, из которой

обильно полилась кровь, что немедленно принесло облег-

чение больному крошке. Все угрожающие симптомы бы-

стро исчезли, и Двайнинг, перевязав вену, снова положил

младенца на колени полуобезумевшей матери.

Горе несчастной по утраченному супругу, отступившее

было перед смертельной опасностью, угрожавшей ребенку,

теперь нахлынуло на Магдален с новой силой, как река в

половодье, когда она вдруг сокрушит плотину, прегра-

дившую на время ее поток.

– Ах, мой ученый господин, – сказала она, – перед вами

бедная женщина, которую вы знавали раньше богатой…

Но тот, кто вернул мне мое дитя, не оставит этот дом с

пустыми руками. Великодушный, добрый мастер Двай-

нинг, примите эти его четки… они черного дерева и отде-

ланы серебром… Он любил, чтобы вещи были у него кра-

сивые, как у джентльмена. Ну, он больше всякого другого,

равного ему по состоянию, был похож в своих обычаях на

джентльмена, оттого и погиб как джентльмен.

С этими словами в немом порыве скорби она прило-

жила к груди и губам четки своего покойного мужа и снова

стала настойчиво совать их в руки – Двайнингу.

– Возьмите, – сказала она, – возьмите из любви к тому,

кто сам искренне вас любил. Ах, он, бывало, говаривал:

«Если кто может оттащить человека от края могилы, так

только мастер Двайнинг…» И вот его родное дитя воз-

вращено к жизни в этот божий день, а он лежит непод-