Перья воину, что ордена. У иного и пять и шесть перьев в повязке торчит, а у Белого Кролика ни одного — нет у него воинских подвигов.

С татуировкой проще. Нашел старую калошу, зажег и согнутой жестянкой прикрыл. Калоша сгорит, а на жестянку сажа осядет. Попросил у дежурного по кухне капельку масла подсолнечного, развел сажу и рисуй себе палочкой боевые узоры. И опять: у команчей принято наносить на лицо и тело прямые полосы и зигзаги, а у ирокезов — кольца. Кольца и рядышком, и цепочкой, и одно в одном.

Смотрела Нюрка, как собирались «индейцы» на войну, и хоть бы что. Даже глазом не моргнула. Очень уж она по Женьке тосковала. А приглядеться стоило. У каждого оружие: нож, томагавк, копье, лук со стрелами. У Гайаваты боевая повязка в перьях ото лба до самого пояса, как коса у деревенской девки. И еще — штаны. Все ирокезы в трусах, а Гайавата в штанах с бахромой. И где он их достал? У Клеопатры Христофоровны на войну штанов не выпросишь. Она даже йоду не дает. А на войне ведь и раненые бывают.

— Ну да! — говорит Клеопатра Христофоровна. — Буду я добро на ваше баловство переводить. Ходите там, палками шибаетесь, стрелки пуляете, а я буду медикаменты тратить.

Так и не дает. Ни йоду, ни штанов. А голыми коленками по земле да по колючкам ползать не сладко. Гайавате хорошо — в штанах. Ну да ведь он вождь!

А потом пропали «индейцы». Были-были и — не стало, будто растаяли. И остались на даче только Рюма и Звонок.

— Ну чего ты, Рюма, как истукан сидишь? — сказала Шурка. — Пойдем подорожнику нарвем, да на чердаке паутины насобираем.

— Зачем?

— Вот чудная! — передернула Шурка плечами. — Раны-то надо перевязывать?

В лесу шла война. В Белой Гассиенде готовились к приему раненых. А в Большом Вигваме разыгралась трагедия — Сын Большого Вождя поднял бунт. Да оно и понятно: украли-то команчи Женьку еще до обеда, сами уже пообедали, а Сын Большого Вождя только пустышку посасывал. Пустышка, конечно, штука нужная, да желудку от нее проку мало. Вот Женька и взбунтовался.

Бунтовал Сын Большого Вождя, несмотря на свой высокий ранг, так же, как и все младенцы в его возрасте. Сначала он выплевывал соску, делал губы «сковородничком» и хныкал. Потом начал пищать. А когда понял, что это не помогает, начал орать.

Свита Женьки, состоящая из Мани Атаманши и Генки Тарантула, растерялась. Похитители, в числе которых не последнюю роль играл Генка, предусмотрительно украли и козу, но они не знали строптивого нрава Белой Антилопы. Да и кто мог подумать, чтоб коза имела характер. Но Белая Антилопа была вполне достойна своего питомца — она имела характер. Она была горда и упряма. Упрямство она унаследовала от своих предков по мужской линии — известно, что все козлы упрямы — а гордость — это уж ее личное качество. К своему драгоценному вымени она подпускала только Повелительницу Народов — Рюму.

Как только Сын Большого Вождя начал проявлять первые признаки беспокойства, Маня сразу поняла, в чем дело.

— Посиди, Мазур, с ребенком, — приказала она Соббикаши. — Я пойду козу доить.

Вы представляете: ему, воину племени команчей, когда племя стоит на тропе войны, девчонка предлагает нянчить ребенка! Тарантул презрительно фыркнул и отвернулся. Он стоял у шалаша гордый и неприступный, в полном вооружении, в боевой раскраске, в черном скальпе на большой голове и в боевом уборе с тремя перьями. Он сделал вид, что не слышал слов женщины.

Но Генка не учел, что Маня не зря носила индейское имя Оджиги. Маня была женщиной воинственного племени команчей. Она решительно сдернула с Тарантула скальп вместе с боевой повязкой и перьями, швырнула его в шалаш и также решительно повторила:

— Сейчас же иди к ребенку, а то… — и сунула к Генкиному носу тугой смуглый кулак.

Не мог же воин драться с девчонкой. Это было бы позором. Генка благоразумно нырнул в шалаш. А Маня разыскала пустую консервную банку и пошла добывать молоко.

Белая Антилопа ждала Повелительницу Народов. Белая Антилопа ждала непременного кусочка хлеба с солью. Но пришла совсем другая девчонка, и без хлеба, и в руках у нее была не синяя эмалированная кастрюлька, а какая-то дурно пахнущая жестяная банка. Откуда было козе знать, что в этой банке воины племени команчей варили свою охотничью добычу: раков и мелкую рыбешку. Коза этого не знала. Она потянулась к руке, но вкусного кусочка у Мани не оказалось, и тогда Белая Антилопа насторожилась. Она потрясла бородкой и обиженно сказала:

— Бе-е!

Рюма бы поняла, что Белая Антилопа оскорблена. Рюма знала козий язык. А Маня потрепала козу по шее и потянулась к вымени.

Это уже было нахальством. Этого Белая Антилопа допустить не могла. Она повернулась к Мане и грозно выставила рога.

— Ишь ты какая! — удивилась Маня и так привязала козу, что ее крутой лоб с курчавым чубом уперся в шершавый ствол акации.

Коза покорилась. Она стояла спокойно, и только ее короткий хвостик нервно вздрагивал. Но это спокойствие было обманчивым. Стоило Мане подставить банку и коснуться рукой вымени, как Белая Антилопа дрыгнула ногой, и банка загремела в кусты.

— Ах, ты так! — обозлилась Маня на козью строптивость. — Генка! Иди держи эту дрянь за ноги.

Неизвестно, чем бы кончился этот бой между козой и людьми, если б в самый разгар событиях, когда жалобно блеяла коза, истошно орал Женька, не появились бы у Большого Вигвама…

Но об этом позже.

В лесу шла битва. Дважды племена сходились врукопашную. Уже были трофеи у обеих сторон: два воина команчей и один ирокез остались без скальпов и оружия. По законам племен такой воин выбывал из битвы. Оружие после заключения мира возвращалось, а скальп воин должен добыть новый.

Итак, шла битва. На этот раз команчи не побежали под натиском превосходящих сил ирокезов. Они дрались яростно и упорно. У них была цель. Они отстаивали равноправие. Они хотели, чтоб Большой Вигвам стал резиденцией Сына Большого Вождя наравне с Белой Гассиендой.

После схваток бой принял затяжной характер. В центре, где сражались вожди, шла перестрелка. На флангах велись поиски разведчиков. Стрелы с черным и белым оперением, пущенные искусной рукой, находили врага в зелени кустов и меж густыми кронами деревьев. Кто-то ойкал. В стане противника раздавался радостный воинственный клич.

Это был не тот бой, которого жаждали оба племени. Воины ждали решительной схватки. Воины хотели сразиться с врагом грудь с грудью. А Маскеноза, вождь команчей, не хотел рисковать. Маскеноза занял глухую оборону.

Гайавата сидел под развесистым каштаном и обдумывал очередной маневр. И, как назло, ничего умного не придумывалось. Именно в этот момент подполз к нему самый молодой ирокез, Белый Кролик. Он что-то прошептал вождю на ухо, что-то очень удачное, отчего разрисованное лицо Гайаваты засветилось улыбкой. Вождь вырвал перо из своего головного убора и сам заткнул за боевую повязку Вабассо.

— Это мысль, — сказал вождь. — В случае удачи получишь еще одно перо.

Взволнованный первой наградой, Белый Кролик скрылся в зелени леса.

Вялое лесное сражение продолжалось, а на Белой Гассиенде вскоре появились воины. Они сняли с петель обе половинки двери и унесли на берег Горного озера. Они принесли туда же две толстые сухие жерди и затаились в прибрежных кустах. Они ждали сигнала.

Когда трижды прокуковала кукушка, Белый Кролик сказал:

— Давай!

Половинки двери и жерди скрепили веревками и спустили на воду. Четверо стали на импровизированный плот, чтоб определить его плавучесть. Плот оказался надежным. Тогда под прикрытием берега тайная морская экспедиция ирокезов отправилась к вражеским берегам.

Если б в истории враждующих племен были морские бои, если б существовал флот, рейд Белого Кролика был бы обречен на неудачу. Но ни у ирокезов, ни у команчей не было ни одной пироги. Никогда Горное озеро не оглашали звуки битвы. Команчи и не думали охранять свои водные рубежи. Вот почему Белый Кролик, никем не обнаруженный, провел по мелководью свой отряд и благополучно высадился в Золотой лагуне.