Так появился второй глаз. Левка сказал, что это даже лучше, когда глаза разные. Страшней.

Но о трубке между прочим. Главное, утром, после крестин, в сарае был Совет Вождей. Собрались умудренные битвами воины ирокезов и команчей. Сидели кружком: важные, немногословные, как и полагается настоящим воинам. Степенно передавали по кругу Трубку Мира. Курился дымок над трубкой. Вожди решали: к какому племени принадлежит Женька Находка.

Дело в том, что ирокезы владели северным берегом Горного озера, то бишь Сипягина пруда, и дачей. На южном берегу была территория команчей с большим шалашом в Долине Вигвамов.

Вожди ирокезов считали, что Женька должен быть сыном их племени: Белая Гасиенда, то есть дача, на их территории. Команчи полагали, что их Большой Вигвам ничем не хуже гасиенды ирокезов и Женька может принадлежать к их племени. Но… Рюма! Рюма, конечно, не согласится жить в вигваме. И тогда мудрую речь произнес вождь ирокезов Гайавата, в просторечии Колька Дрозд:

— Воины! Вожди славных племен ирокезов и команчей! Пусть бледнолицый Сын Большого Вождя Женька не будет причиной кровавых битв. Пусть Сын Большого Вождя будет бледнолицым братом храбрых ирокезов и отважных команчей. Пусть Белая Гасиенда будет жилищем Сына Большого Вождя. И пусть никогда границы этого жилища не переступает вооруженный воин ирокезов и команчей.

Так дача стала нейтральной территорией, а Женька — Вождем Племен, бледнолицым братом обоих народов.

После завтрака заведующий сказал:

— Забирай, Нюра, младенца, козу и отправляйся на дачу.

Конечно, если бы Соломон знал о решении Совета Вождей, он не сказал бы такой серенькой фразы. Он сказал бы так:

— О бледнолицая сестра моя, Рюма! Возьми Сына Большого Вождя, возьми золоторогую антилопу и вселяйся в Белую Гасиенду. Отныне ты владычица племен и народов!

Но взрослые люди не знают красивых слов. Именно поэтому Совет Вождей организовал торжественную процессию.

Оба племени надели боевые уборы и сделали боевую раскраску. Лешка Пузан, он же Орлиный Глаз из племени команчей, шел первым и извлекал дикие рулады из помятой солдатской сигналки. За ним два воина несли копья — знамена племен, увешанные скальпами.

За знаменосцами вели Белую Антилопу, то есть козу с золотыми рожками. Лак на копытцах за ночь пообтерся, позолота с рожек пообсыпалась, но остались еще признаки былого величия.

Потом шла Нюрка с Сыном Большого Вождя на руках, а за нею растянулись две цепочки воинов во главе с вождями.

Девчонок, в процессию не допустили, они шли сторонкой. Женщины есть женщины. И только Нюрка шла в процессии, потому что она не просто женщина, а Повелительница.

Так Нюрка, Женька и коза переселились на дачу.

Разве могла думать девчонка Нюрка из деревни Солодовки, что она станет Повелительницей народов? Да ни в жизнь! А вот — стала!

И оказалось, что быть Повелительницей совсем не трудно. Делать ничего особенного не требуется. Нужно просто хотеть. Пришел, например, воин, сложил у крыльца свои воинские атрибуты: копье, томагавк, лук со стрелами; просунул в дверь размалеванную рожицу и спросил:

— Рюма, раков вареных хочешь?

Вот и отвечай:

— Хочу.

И, пожалуйста: воин вытаскивает из-за пазухи пару красных раков.

Некоторые, — опасаясь, чтоб не стибрили, — оружия не снимали, а, чтоб не нарушать решения Совета Вождей, спрашивали в окно:

— Рюма, слив хочешь?

Сначала Нюрка злилась. Тоже мне: придумали кличку собачью и дразнят. Ну, было дело, ревела, а теперь нет. Теперь она не Рюма, а Нюрка. Потом поняла: злись не злись, а прилипла кличка на веки вечные. И тут не каприз, не злая насмешка, а насущная необходимость. Три Нюры было в детдоме: Нюрка-Стрекоза, Нюрка-Мимоза и Нюрка-Рюма. Кому-то потребовалась Нюрка. А которая из трех? Вот стой и вспоминай фамилию. А то сказал просто — Рюма и все ясно. Все знают, что Рюма — это Нюрка Солодовкина.

А на даче хорошо, вольготно. Две комнаты у мальчишек и две у девчонок. Никаких топчанов. Матрацы прямо на чисто промытом полу, простыни, подушки и легкие одеяла. Окна настежь. Заскочит утренний ветерок в окошко и ну возле уха или между лопатками щекотать — и приятно, и спать еще крепче хочется. Из взрослых один дворник Фома, да и тот лишь на ночь приходит спать на террасу: и пьяный забрести может и хулиганов опасаться приходится.

Утром сходят мальчишки к Клеопатре Христофоровне за продуктами. Девчонки завтрак готовят. Костер. Два кола с сучьями и котелок, подвешенный на перекладину. А под котелком огонь. И вы думаете, что у девчонок варево было хуже, чем у Василия Протасовича? Ого-го-го! Лучше!

Василию Протасовичу отвесили крупы, отмерили картофеля, дали масла, луку, соли и вари кондер. И сегодня кондер, и завтра кондер. У девчонок тоже кондер, да не тот. Кто-то заблудился на чужом огороде — и за пазуху морковка угодила. Кто-то нечаянно помидор прихватил. Кому-то посчастливилось парочку рыбок выудить в пруду. Куда это добро? В котел! А тут еще аппетит зверский. Нет, у девчонок кондер вкусней.

После завтрака у мальчишек начиналась борьба с конквистадорами. Свободолюбивые «индейцы» боролись со всеми и всякими пришлыми завоевателями. Жадных охотников до чужих земель не счесть. Но борьба, собственно, шла не за землю, а за воду. Сипягин пруд — единственное место в городе, где можно летом поплескаться детворе. Пруд в руках «индейцев», причем не тех, диких, что встречали Колумба на берегу Нового Света, а вкусивших кое-что от плодов цивилизации.

«Индейцы» из Сипягиной рощи не были простачками, но они не снимали с пришельцев скальпы, не сажали их под медленную капель и не делали живой мишенью для молодых воинов. «Индейцы» Горного озера ограничивались данью. Больше того, они имели начальное представление о классах, революции, гегемонии пролетариата и войнах справедливых и несправедливых.

Себя дикари считали истыми пролетариями. Все признаки налицо: у них все общее, и они ничего не имеют, кроме собственных рук. Жадные до всего интересного глаза, вечно голодный желудок и покрытые цыпками ноги в расчет не принимались. Вот насчет труда… Истинный пролетарий это тот, кто трудится. Труд они оставляли себе на будущее. Ну, а так как они пролетарии и дача их, то вполне понятно, что они распространили свою «гегемонию» на всю Сипягину рощу с прудом включительно.

Теперь о войнах. Ребятишки подгорненской стороны беспрестанно нарушали границы дачи. И не только они. Были пришельцы с Властовской школы, от Нижнего базара, от армянской церкви и даже из центра города. Сипягина дача — буржуйская и досталась дикарям после революции. Должны ли новые владельцы защищать завоеванные революцией права?

Должны! Значит, они ведут войну справедливую, а все остальные мальчишки — захватническую, несправедливую.

С классами дело было посложней. Вот, скажем, у Митьки Вяхирева отец шапочник и у Генки Родионова — шапочник. Оба живут на Второй Подгорной улице, по соседству. Оба считаются в финотделе трудящимися кустарями. А дикари детдомовцы с Митьки берут дань, а Генка купается в пруду безо всяких. Потому, что финотдел не знает, а «индейцы» знают: Генкин отец своего товара не имеет — получает у Вяхирева и ему же готовую работу сдает. Они считают, что Митькин отец буржуй, а Генкин — пролетарий, хоть и не вполне, потому что свой дом имеет, и сад, и собаку, но все-таки трудящийся.

Или Арам Саркисов. Отец Арама, по официальным данным Советской власти, мелкий частный торговец. Паразит — по-детдомовски. А туземцы всю семью Арама считают пролетарским элементом.

Старый Ашот торгует керосином вразнос. С рассвета и дотемна ходит Ашот по окраинным улицам города и кричит:

— Красы-ы-ынь кому на!

Слово «керосин» Ашот произносит по-своему и протяжно, а «кому надо» говорит быстро и даже без последнего слога. Вот и получается:

— Красы-ы-ынь кому на!

Одет Ашот в пропахшие керосином отрепья. На ногах — веревочные постолы. На голове — старая, залоснившаяся от времени синяя фетровая шляпа с обвисшими полями. За спиной у Ашота тяжелый четырехведерный железный ранец с керосином. Лямки давят на плечи, Ашот горбится от тяжести, шагает широко, по-грузчицки расставив ноги, и хрипло кричит: