Дом изменил их — они почти не покидали этих стен, выходя, разве что, за покупками. Игорь выучился курить вишневый табак и начал переводить с итальянского — уже не по работе, а просто для себя. Переводы глуповатых полулитературных текстов и научных технических публикаций ему давались в равной степени легко. Но совсем иначе дело обстояло с настоящей классикой, которую раньше Игорь не понимал, потому что не мог на ней заработать. А теперь он часами просиживал в кабинете, и то так, то эдак вертел итальянскую строчку, а дом тихо дышал ему в спину теплом.

Анна научилась шить. Она раньше работала мастером по сложным женским прическам, а сейчас сидела дома и шила игрушки — маленьких ангелов, братьев Мизереруса, и еще смешных длинноухих зайцев, голубей и котов. Игрушки расходились по небольшим лавочкам и пользовались спросом: видимо, дом наделял своих тряпичных новорожденных детей настоящими игрушечными душами.

Когда вечерами на маленькой кухне открывали сухое вино, оно наполняло бокалы и заливало глубоким темным огнем комнаты, окна, двух людей за столом. Вино светилось в них, перемещало их взгляды и мысли, дразнило слух гудением дудочек откуда-то из-под потолка, будило цветы, которые прятались в самых неожиданных местах дома и могли высунуть свои насмешливые красные бутоны из любой щели, а потом раскрывались, внезапно и бесстыже, и превращались в прикосновения руки к плечу, в дыхание, шепот, жар, смех. Становились сном, беспамятством, бессмыслицей, всхлипом и снова сном, без единого человеческого слова. А Мизерерус смотрел на происходящее со своего подоконника и пел.

Стоял сочельник, их тысяча восемьсот девяносто третий день был на исходе, когда в дверь позвонили. Анна и Игорь переглянулись, потом Анна скинула с плеч плед, положила на столик недошитую бархатную птицу, встала и подошла к двери. В пространстве лестничной клетки стояли двое.

— Здравствуйте, — сказала девушка, стряхивая снег с воротника узкого и старомодного пальто. — Мы от хозяйки.

Парень, стоящий рядом с ней, виновато улыбнулся.

Молодые люди сели в кресла, и Анна принесла чай с миндальным печеньем. Игорь, казалось, не оторвался от книги, только слегка улыбнулся вошедшим и кивнул им, едва взглянув на них поверх очков, а потом снова углубился в чтение. Девушка из-за своих остроконечных ушек, торчащих под светлыми волосами, походила на эльфа. Молодой человек все так же улыбался и с восторгом осматривал гостиную. По стенам комнаты тек волнами свет, такой же, как и обычно, золотистый с коричневыми нотками. Пахло корицей. За окном шумели деревья. Девушка снова хотела было что-то сказать, но Анна уже кивнула ей понимающе. Игорь перевернул страницу.

— До послезавтра, — сказала Анна, провожая гостей.

— С наступающим вас, — улыбнулась девушка, — Мне очень понравился ваш зеленый ангел.

— Я оставлю его вам, — сказала Анна. — Берегите дом.

Когда они ушли, Анна села дошивать бархатную птицу. Игорь снова перевернул страницу. Когда птица была дошита, Анна спросила: «Чаю?» — и Игорь кивнул.

Вещей у каждого из них оказалось мало. Набралось всего два больших кожаных чемодана: один его, другой ее. Дом не любил суеты.

Утром, на следующий день после Рождества, когда все вещи были собраны, Анна сказала Игорю: «Иди первым, дорогой. Я сама передам ключи». Он произнес что-то неуместное и лишнее, может быть: «Я позвоню?» И Анна ответила «Да». Но, возможно, сразу же забыла об этом.

И дом стоял, являя за окном каменный коридор, в глубине которого раскачивался тонкий человеческий силуэт, почти как маятник. И воздух комнат был наполнен лимонной цедрой, гвоздикой и хвоей. Анна сидела на краешке своего чемодана, стоящего у порога, и прислушивалась — сначала к удаляющимся, потом к приближающимся звукам шагов, а дом обнимал ее последним теплом, и невозмутимый зеленый ангел смотрел на нее с пустого подоконника, помогая не ощущать ни времени, ни грусти, ни зова воспоминаний. Легкий холод пробегал по полу, сметая следы запаха вишневого табака, но свет стен оставался тем же — теплым и мерцающим, и это было именно то, что нужно, чтобы прожить несколько самых прекрасных мгновений, таких, о которых человек может, тоскуя, только случайно помыслить, и тут же забыть о них, повинуясь внезапному зову, ныряя и погружаясь в него целиком, переступая порог и навсегда падая в глубокий колодец, начинающийся там, за дверью.

^{Журнал «Новая Юность» 2016, № 5(134)}

Первым умер дедушка, а ровно через полгода — бабушка. Начальство дедушкиного завода выселило нас с мамой из старой квартиры на Красном Проспекте, и мы стали жить в рабочем районе, в маленькой маминой однокомнатной. Мама тщетно пыталась сводить концы с концами и целыми днями пропадала на службе. Наша дача в Матвеевке заросла пыреем, яблони без бабушки вымерзли в первый же год, некому и некогда было следить за цветником. Хмелевая беседка возле дачного домика поредела. Сначала в ее плетеных зеленых вертикалях стали появляться прорехи, а после куда-то исчезла крыша. Так, медленно-медленно, стирались деталь за деталью предметы, и понятия заменялись одни другими, и время текло, пока не пропала целая страна, которую когда-то называли лучшей на свете.

А вот матвеевский сосновый бор, на окраине которого как раз и располагалось наше садоводческое товарищество с понятным детскому разуму названием «Конструктор», еще долгое время оставался прежним. Потом изменился и он, появились новые автомобильные проезды, на въезде и выезде выросли огромные мусорные кучи, исчезли маслятники и черничники, стало меньше смешных ворчливых ежей, куда-то ушли лоси, а может быть, их просто перестреляли и пустили на солонину. Но тогда, в первые годы перемен, лоси еще были настолько смелы, что в душные летние ночи приходили из леса на дачные участки и пили воду из бочек, предусмотрительно оставленных садоводами открытыми на ночь. Неподалеку от нашего домика лежал искусственный пруд, и в самые жаркие дни, когда воздух прогревался градусов до тридцати пяти и выше, рогатые красавцы-великаны парами топали через все товарищество и плюхались в спасительный водоем, совершенно игнорируя плавающих вокруг дразнящих их смельчаков.

Черника росла в лесных низинах и к середине июля выстилала дно зеленых котлованов персидским синим, сизо-фиолетовым и сотней других оттенков, от индиго до легкой пурпурной синевы. Вся эта роскошь перемежалась с темной зеленью листьев и нежным розоватым цветом сосновых иголок. В августе черника избывала и лес отдыхал, чтобы ближе к сентябрю загореться брусничниками. Далеко, в глубине леса, там, где сосновая поросль чередовалась с березняком, лежали большие вырубленные поляны, на которых когда-то паслось колхозное стадо коров, и это место называлось дойкой. Дедушка раньше ходил туда за молоком для сестры. Мне молоко было категорически и надолго запрещено детским врачом, но иногда все-таки я, возмущенная этакой несправедливостью, тайком отхлебывала из дедушкиного бидона и обретала недолгое счастье. По коровьей тропе, петлявшей совсем рядом с дорогой на станцию, мы два раза в неделю ходили с дедушкой в качестве сопровождающего отряда. Удивительным образом тропа была проложена через самые грибные места.

Я помню дерзкие скользкие затылки грибных детенышей, бодающих с упорством маленьких телят колючую хвою или сухую паутинообразную травяную сеть. Они выпирали из земли янтарными дразнящими бугорками, и непонятно было — то ли срезать несмышленышей, то ли махнуть рукой, пройти мимо и оставить их жить еще дня два-три, щедро даря удовольствие от счастливой находки другому, незнакомому послезавтрашнему грибнику.

Все эти лесные красоты для жителя конца восьмидесятых годов прошлого века имели реальное практическое значение. То есть почти все, что давал лес, можно было собрать и съесть. Ну или заготовить на зиму. Так же как и то, что росло на дачных участках. Сразу, как только в магазинах пропали продукты, клумбы на даче были упразднены, а вырученные квадратные метры засажены картошкой и репой. Сосновый бор теперь кишел людьми, для многих он остался единственной надеждой худо-бедно пережить зиму: с прилавков пропали даже крупы, а за хлебом (булка — двадцать четыре копейки) выстраивались очереди, занимать место в которых нужно было часов с семи утра. Но если у взрослых от всего этого темнело в глазах и волосы вставали дыбом, то мы, дети, гораздо спокойнее и покорнее переносили трудности. Послушно стояли в очередях, с удовольствием хлебали ядреный суп из концентратов, на целый день вместе со взрослыми уходили в лес как на работу, захватив пару десятилитровых ведер, чтобы к вечеру вернуться с тарой, груженной доверху ягодами и грибами.