Поначалу Никола Димитриевич еще пытался возражать жене, стараясь ей что-то объяснить или в чем-то ее переубедить в присущей ему добродушной и мягкой манере уроженца Валева и галантерейного торговца, но вскоре понял, насколько это напрасный и бесполезный труд. Пренебрегали не только его суждениями или советами, как стало ему ясно, но и сам он ровно ничего для них не значил, что на самом деле он обвенчался не с девушкой из семьи Каменковичей, а со всеми Каменковичами, живыми и мертвыми, что они поработили его и поглотили, и он теперь осужден до самой смерти существовать единственно и исключительно как зять Каменковичей. Да и можно ли было совладать с этой могущественной женщиной, которая не способна мыслить или чувствовать вне интересов семейного клана, которая ни с кем не считается и никого не боится? Что мог он с ней поделать? Ничего, это было очевидно!

Госпожа Ната питала физическое отвращение ко всем, в ком не текла кровь Каменковичей, включая и мужа, но его все же терпела, поскольку он муж и зять. Головы она не склоняла даже в церкви и при сборе пожертвований свою серебряную монету на церковный поднос всегда старалась положить отдельно, всем своим видом показывая:

«Это тебе, боже, от Каменковичей! И смотри, серебро мое с жалкой этой мелочью не смешивай!»

Приказывать и распоряжаться было для нее так же естественно, как двигаться и дышать, и, пока она была жива, иначе жить она не могла и не умела.

В первые четыре года замужества она родила двух дочерей. Больше детей у них не было. Обе девочки обладали всеми чертами породы Каменковичей; с рождения они походили на мать, и это родовое сходство становилось все более разительным с каждым днем и месяцем. Это сходство не было сходством родителей и детей, нет, это было полное зоологическое, механическое подобие: так рыбная мелочь не отличается от взрослых особей ничем, кроме размеров. Это было маленькое биологическое чудо, о котором шли разговоры не только среди соседей, но и в более широком кругу знакомых Димитриевича. Хозяин соседней лавки, гуляка и старый холостяк, так объяснял этот случай, когда о нем заходила речь:

— А что ж тут удивительного! У них в доме во всех делах бабы заправляют!

Самому газде Николе оставалось только наблюдать, как новые экземпляры Каменковичей произрастают под его кровом; неотвратимый и слепой процесс природы порой нагонял на него страх и суеверный ужас, порой представлялся ему чудовищным и вызывал в нем приступ безумного болезненного хохота, разрывавшего утробу и с трудом подавляемого, ибо, дай он ему волю, он не мог бы никаким способом объяснить его своим домашним.

Девочки росли, похожие друг на друга, как близнецы, и на мать, как копии на оригинал. Одной шел тринадцатый год, другой пятнадцатый. Обе низкорослые, чернявые, с заметными подушечками жира, под которыми скрывались мышцы, обладающие мгновенными и резкими реакциями, с поджатыми губами, оттененными сверху легким пушком материных усиков, с сердитым и недовольным выражением лица и презрительными, повелевающими интонациями в голосе.

Когда старшей дочери, носившей имя Полексия в честь бабки Каменкович, сравнялось девятнадцать лет, госпожа Ната подыскала ей мужа, видного предпринимателя, фантастически разбогатевшего на ловкой перепродаже поднимавшихся в цене домов в центре Белграда. Но госпоже Нате не суждено было дождаться внуков и выдать замуж вторую свою дочь. На сорок втором году жизни, казалось, в полном расцвете сил, она заболела тяжелой и скоротечной болезнью. Все началось с пустяка и незначительного происшествия, а завершилось быстро и трагично.

Однажды госпожа Ната повздорила с извозчиком. (С годами она становилась все скупее на деньги, все невоздержанней на язык и беспощаднее к людям.) Извозчик на телеге перевозил какие-то шкафы, доставшиеся госпоже Нате в наследство от старой тетки. Она требовала внести их в дом через задний двор и черный вход, чтобы не пачкать парадный; извозчик же утверждал, что такого уговора не было и хозяйка должна оплатить непредвиденный труд ему и его помощнику. Когда же та в ответ обозвала извозчика грабителем с большой дороги, он смерил ее взглядом с головы до пят и спросил с язвительным и дерзким спокойствием:

— А тебе, госпожа, наверное, ни разу палок отведать не пришлось?

Когда же оскорбленная госпожа пронзительным визгом, огласившим коридор, отвергла это немыслимое и страшное предположение, извозчик еще более невозмутимым тоном добавил:

— В том-то и беда. Надо бы тебе палок отведать!

— Уф-ф, уф-ф! — долго еще клокотала после этой перебранки госпожа Ната и вдруг схватилась за живот где-то под ложечкой, ибо от этой извозчичьей наглости почувствовала боль в желудке, что-то вроде острого укола, вызванного одним только предположением, что кому-то могла прийти в голову мысль поднять руку на Каменковичей, и нашелся человек, который высказал ее вслух.

Стычка с извозчиком как-то разрешилась и скоро была забыта, как и множество других скандалов, учиненных госпожой Натой, но с той поры приступы боли в желудке бывали все чаще, и днем, и по ночам, без всякой видимой причины. Домашний врач рекомендовал пройти обследование в больнице, госпожа Ната категорически отказалась. Уговаривал ее лечиться и муж, но получал неизменно сварливый и презрительный ответ:

— Вот еще новости! Что это тебе в голову взбрело? Чтобы я набивала мошну этим врачам, этим шарлатанам и карманникам?!

Когда же стало очевидным, что госпожа Ната тает на глазах, когда невыносимые боли не утихали ни на минуту, а кожа приобрела характерный пепельно-зеленоватый оттенок, госпожа Ната все-таки отправилась в больницу. Врачи быстро установили, что у госпожи Наты рак, необходима операция, если только уже не поздно. Поначалу, по своей всегдашней привычке ни с чем не соглашаться, она решительно отмахнулась и от операции, но потом, не выдержав болей, сдалась. Однако оказалось, что с операцией действительно опоздали. («Разрезали, посмотрели и снова зашили», — так мстительно рассказывала тетка газды Николы, которую госпожа Ната не пожелала признать равноправным членом семейства.) Три недели прожила госпожа Ната после операции, страдая от болей, не стихавших и от сильных доз морфия.

Так, на сорок третьем году жизни и умерла госпожа Ната, неожиданно быстро и просто освободив дом от своего, как всем казалось, всемогущего и вечного господства. После кончины о ней поразительно мало вспоминали, словно бы нарочно старались скорее ее забыть. Дольше других помнила о ней насмерть обиженная тетка. Когда ее муж, дядька газды Николы, шесть месяцев спустя после смерти госпожи Наты вернулся с поминания покойной на кладбище, она встретила этого добряка такими словами:

— Значит, и Каменковичи умирают! Целое утро думаю об этом, и может быть, нехорошо то, что я тебе скажу, но все же мудро распорядился господь бог! Иначе за сто лет Каменковичи бы так расплодились, что полмира прибрали бы к рукам!

Муж. Никола Димитриевич перебрался в Белград девяти лет от роду. Крестьяне из их края не любили отсылать на сторону своих детей, но нет правил без исключений. У мальчика за одну зиму от какого-то повального мора скончались и отец, и мать; деревенская родня оказалась плохой и недружной, и сироту забрал в Белград младший брат отца, он держал его у себя, пока Никола учился в начальной школе, а потом отдал в обучение торговому делу в известный магазин галантерейных товаров на улице Князя Михаила.

Николин дядька Савва был редким исключением и в селе, и в семье. Еще ребенком он отличался необыкновенной тягой к учению и книгам. На год отдали его в валевскую гимназию, иначе он грозился убежать из дома, но в гимназии он обнаружил такое рвение в занятиях и память, что преподаватели, считавшие его вундеркиндом, не отпустили его из гимназии. Гадали, что из него получится. Ученый, великий математик или филолог? А может быть, политический деятель? Все было возможно. Савва выказывал равные способности ко всем предметам и по всем предметам получал отличные отметки. Улыбчивый, скромный и застенчивый, мальчик не имел ни определенной цели, ни сильных желаний. И чем дальше и успешнее продвигался в науках, тем сильнее развивалась в нем странная апатия, удивительная неспособность проявить хоть к чему-то живую заинтересованность или юношескую страсть. Так он закончил шесть классов тогдашней валевской гимназии, и его преподаватели позаботились о том, чтобы юноша не остановился на полпути, и дали ему возможность переехать в Белград, чтобы здесь закончить гимназию. Молчаливый, улыбчивый, он с отличием сдал экзамены на аттестат зрелости. И именно тогда, когда ему уже было обеспечено содержание для занятий в университете и предстояло лишь выбрать специальность, он, ко всеобщему изумлению своих покровителей, поддерживавших его все годы учения, отказался продолжать образование и поступил архивным чиновником в министерство сельского хозяйства. Таким образом собственноручно закрыл для себя перспективы дальнейшего развития и продвижения в обществе. За один-два года «исключительно одаренный юноша» затерялся в серой массе белградского низшего чиновничества. Какая-то непостижимая робость сломала жизнь этого от природы замкнутого человека. Подобно тому, как другие с неистовым упорством всеми путями и средствами пробиваются вперед, стремясь занять в жизни более высокое место, так он со столь же неистовым упорством сторонился и чурался всего, что напоминало какой-то успех, старался держаться в тени, жить тихо и незаметно. И это ему удалось. Блестящий ученик и надежда валевской гимназии, Савва Димитриевич так и остался архивным чиновником, а все его «таланты» и многогранная эрудиция оказались погребенными под маской учтивого и улыбчивого молчания.