Правда, никто до сих пор так и не понял: то ли это действительно был какой-то новый, никем в Ставке фюрера не утвержденный, чин, то ли какая-то странная должность. Но… учредил. И Власов извлекал из этого признания все, что мог.

Задумавшись, Скорцени не обратил особого внимания на то, что, вызванный звонком, адъютант Гиммлера исчез за дверью кабинета и, пробыв там несколько мгновений, снова появился.

— Рейхсфюрер СС просит вас зайти, оберштурмбаннфюрер.

«Значит, все-таки Власов… — неспешно поднялся Скорцени. — Жаль, что, увлекшись воспоминаниями о Гальдере, ты не прокрутил в памяти последние события, связанные с теперь уже милой душе Гиммлера „русской свиньей“».

Скорцени вскинул руку в приветствии, но Гиммлер молча, решительным жестом остановил его и указал на стул напротив Власова и рядом с каким-то офицером, лица которого отсюда, от двери, Скорцени не рассмотрел. Лишь приблизившись к столу, он узнал его — это был генерал Рейнхардт Гелен, начальник отдела «Иностранных армий Востока» Генерального штаба сухопутных войск.

«Странно, что адъютант ни словом не обмолвился о нем, — пронеслось в сознании штурмбаннфюрера, когда, шепотом поздоровавшись с Геленом, он садился на отведенное ему место. — Не придал значения? Не хотел заострять внимание?»

Впрочем, в сравнении с Власовым… Генералом добровольческих соединений… Да, именно так и называлась эта странная должность, которую умники из вермахта учредили для перебежчика. Ну а Гелен… Получается, что теперь Гелен как начальник отдела «Иностранные армии Востока» — непосредственный покровитель Власова. Так что все в сборе.

«Уж не намерен ли Гиммлер направить меня комиссаром в армию русских пленных и перебежчиков? — мысленно расхохотался обер-диверсант рейха. — А что: „Коммунист-комиссар, оберштурмбаннфюрер СС Отто Скорцени!“ Достойный венец карьеры первого диверсанта рейха!»

— Перед вами, господин генерал, оберштурмбаннфюрер СС Отто Скорцени, сотрудник Главного управления имперской безопасности, — как бы между прочим представил его рейхсфюрер Власову, давая при этом понять, что появление здесь первого диверсанта — всего лишь эпизод, который не влияет на ход начавшейся беседы.

— Мы знакомы с оберштурмбаннфюрером, — не упустил случая Власов, и при этом задержал взгляд на Скорцени несколько дольше, чем требовалось по этикету.

Появление здесь шефа эсэсовцев-диверсантов, конечно же, вызвало у него целую массу вопросов, на которые никто не собирался отвечать. Да Власов и не стал бы задавать их. Он уже хорошо знал, что там, где появляется Скорцени, вопросов, как правило, не задают. На них отвечают.

— Однако вернемся к вашему проекту создания «Комитета освобождения народов России», — направил разговор в устоявшееся русло рейхсфюрер. — Мы никогда не скрывали от вас, генерал, своего отношения к идее Русского освободительного движения. В разное время оно было, скажем так, разным. Должен признать, что и я тоже весьма скептически относился ко многим идеям, исходящим от вас и вашего окружения.

— Подобное недоверие к генералу, еще недавно сражавшемуся против войск рейха, вполне понятно и объяснимо, — поспешил успокоить его Власов.

— Очень хорошо, что вы это понимаете, генерал.

— Человека, который, как я, прошел через годы недоверия в своей собственной армии, подобные сомнения не травмируют.

По-немецки Власов говорил медленно, с сильным акцентом, медленно подбирая слова, поэтому в отдельных случаях на помощь ему приходил скромно сидевший в стороне переводчик, из «русских немцев». И еще Скорцени обратил внимание, что очки у генерала такие же круглые, в старомодной металлической оправе, как и у Гиммлера. Они оба напоминали ему старых сельских учителей.

— В таком случае, нам ничто не мешает и впредь понимать друг друга.

— К тому же я помню, — неожиданно продолжил Власов после некоторой паузы, — что в свое время мне пришлось сдерживать натиск ваших войск под Москвой.

Гиммлер и Скорцени удивленно переглянулись. Этого русскому перебежчику говорить не следовало. Это уже было лишним.

Даже предельно сдержанный генерал Гелен, и тот нервно побарабанил пальцами по столу, как бы предлагая всем присутствующим забыть о сказанном.

— А ведь можно предположить, что вы, генерал Власов, все еще ставите себе это в заслугу, — хищновато прищурился Гиммлер. Именно из-за Москвы он так долго и не желал признавать Власова в качестве союзника. Знал бы об этом русский!..

— Всего лишь пытаюсь объяснить отношение ко мне многих офицеров рейха, — стушевался Власов. И Скорцени все понял: бывший красный так и не смог окончательно выяснить, в качестве кого же он здесь пребывает — собеседника или допрашиваемого.

— Это не подлежит ни объяснению, ни тем более оправданию, господин генерал.

— Понимаю, — пробубнил себе под нос Власов.

— Если бы вы прозрели несколькими месяцами раньше, — все еще не мог успокоиться рейхсфюрер СС, — то, возможно, сейчас принимали бы… меня, и не в Берлине, а восседая в кабинете Сталина. Или как минимум в кабинете военного министра свободной России.

Теперь же получилось так, что взгляд Скорцени встретился с усталым взглядом Гелена. Упоминание о Москве действительно оказалось некстати, это становилось все очевиднее. Но в то же время Власов прав: оборону Москвы, в ходе которой был остановлен натиск частей вермахта и СС, многие высшие чины вермахта, СД и рейхсканцелярии ему не простят никогда. Как не простит и сам фюрер.

«Но в таком случае и приема, хотя бы в кабинете военного министра России, тоже никогда не было бы, — попытался он мысленно оправдать свою дипломатическую оплошность. — Поскольку к тому времени ты уже был бы мертвым, пленным или заурядным отставным генералом-коллаборационистом».

— Однако хорошо выстроенная вами на своем участке оборона Москвы, как и ваше контрнаступление, до сих пор убеждают нас, что мы имеем дело с настоящим, боевым, мыслящим генералом, — вдруг сухо, но спасительно проскрипел черствым голосом Гиммлер. В отличие от Геббельса или Розенберга, он умел вести разговор, не поддаваясь особым эмоциям и сиюминутным настроениям.

— Благодарю вас, господин рейхсфюрер.

— А теперь — о вашей истинной службе России. Вы и ваш штаб должны сразу же повести работу своего комитета Освобождения России таким образом, чтобы он стал политическим центром, пригодным для руководства всеми белогвардейскими, националистическими, любыми другими антибольшевистскими организациями, группами и объединениями представителей всех народов Советского Союза.

— Конечно, конечно, — согласно кивал Власов, давая понять, что о сражении под Москвой окончательно забыто. — Только так.

— В ближайшее время вам надлежит выработать манифест, проект которого был бы согласован с нами. Но прежде следует хорошо продумать состав самого «Комитета освобождения народов России».

Гиммлер поправил очки.

— Если позволите, господин рейхсфюрер… Еще не зная о вашем окончательном решении, мы с господином Власовым тем не менее обдумывали как идею проведения подобного конгресса, так и создания подобного комитета. И даже наметили ряд кандидатур, которые уже согласованы с руководством русского отдела гестапо.

— Что, очевидно, далось вам непросто, — едва заметно ухмыльнулся Гиммлер. Всякое упоминание о «гестаповце Мюллере» вызывало у него приступ необъяснимой иронии.

— Тем не менее замечания гестапо, и лично Мюллера, учтены.

— Попробовали бы вы, «друзья мои неподсудные», не учесть их, — скопировал рейхсфюрер не только слова Мюллера, но и его произношение. — Этот список при вас, генерал? — поинтересовался Гиммлер у Власова.

— Естественно.

— Неплохо было бы ознакомиться с ним. Если, конечно, не возражаете, «друзья мои неподсудные»! — по-садистски ухмыльнулся всевластный рейхсфюрер СС.

Пока Власов доставал из нагрудного кармана свернутый вчетверо листок, руки его предательски дрожали. Заметив это, Скорцени взглянул в лицо генерала-перебежчика с презрительным сочувствием. Не хотел бы он оказаться в его шкуре.