Люди делают то, что они делают, не просто из-за абстрактных идей. Они очень конкретными способами строят свою внутреннюю реальность, которая и формирует затем их поведение. Вот начальник артскаладов, например. Обладая довольно развитым, хотя частично и поврежденным контузией, мозгом, пытался дать понять бойцам, что не может считать их среднеразвитыми людьми. Потеряв последнюю надежду на понимание, он матерился перед сидящими на бруствере, как грачи на дереве, двумя сержантами. Об эволюции и ее противоречиях из его речи можно было узнать гораздо больше, чем из учебников по биологии. Здесь, на севере Регистана, характерные особенности обращения к нецензурным словам русского языка ярко и точно передавали всеобщее отношение к ужасам военно-полевого быта.

— Вот шакал разошелся. Че он там говорит?

— Он говорит, что…

— Да мне пофиг, что он там говорит! — Усаживаясь поудобнее, Бакен обратился к Прицелу, не обращая внимания на командира, бегающего вокруг капонира.

— Слышь, индеец, курить будешь?

— Буду, — Прицел не мог сознаться этому здоровому дембелю, что вообще не курит.

— Тогда взрывай, — Бакен протянул забитую замальцованной пыльцой папиросу.

Особый жаргон, часто ключ к тому, чтобы создать сплоченную группу. При изобретении особого языка, непонятного для чужаков, в группе повышалось чувство общности. Чужие в этом случае плохо понимали, о чем идет разговор. Это был отличный способ, если необходимо было создать культ дисциплины или команду — временное подразделение, сформированное для выполнения специальных заданий. Но это было не особенно полезно, если приходилось что-то делать для всего общества сразу — для всей бригады, например.

— Ну, какого ты, кантуешь этот пенал с «карандашом»?! Блядь, уроды вы не понимаете, что если хоть один из этих «карандашей» просто пукнет в сторону бригады, на месте вашей палатки песок расплавится на глубину штыка!

— Не кантовать! Ласково, как бабу — подняли, развернули меткой от бригады и положили!

— Ё-мо-ё! Смотрите — на торце же метка есть! Меткой укладывайте в сторону от бригады!

— Вы что, русского языка не понимаете?!..

Перед распинающимся «богом войны» на жаре под солнцем русские, украинцы, узбеки, туркмены, таджики, казахи, татары, немцы и молдаване напряженно складывали в штабеля длинные снарядные ящики. Трудно точно передать смысл, если говоришь на чужом языке. Если хочешь качественно общаться с людьми, с которыми проводишь в засадах времени больше, чем в ротной палатке — разговаривай на их языке. Если собираешься объяснить им то, для чего у них нет слов, можешь научить их новым словам, но в других случаях лучше используй их слова. Не опровергай то, что они уже знают — используй их знания, чтобы доводить до них свои идеи. Поэтому, наверное, вместо специальных слов, понятных только для посвященных в искусство складирования снарядов, капитан употреблял обычные матерные русские слова. Так командиру легче было говорить с подчиненными.

Глаголы, прилагательные, существительные, используемые в ненормативной речи артиллериста, были легко распространимы в солдатском сознании. Состав и структура употребляемых им словосочетаний не вызывали ни малейшего сомнения у солдат своей тривиальностью. В то же время, другие слова, понятия, имеющие в своем содержании меняющийся состав передаваемых его командами значений, оставались частично или полностью недоступными для обкуренных слушателей. Имея доступ к названию, описываемых командиром понятий, они не имели доступа к самому объекту, как понятию. Эти слова и образованные ими словосочетания, никак не укладывались в их сознании, оставаясь нераспределенными по иссушенным жарой мозгам, несмотря на усилия капитана. Длинный зеленый деревянный ящик, с полустертой меловой меткой на торце, ни как не увязывался со сгоревшими палатками и оплавившемся до стеклянной массы песком. Никто не мог понять — зачем складировать, если он потом все ровно взорвется? А если не взорвется — какая разница, как его укладывать в штабель?

Такая нераспределенная логика была основой всего армейского. Так, объясняя им, словно детям, почти на каждом разводе, что завоевателями всегда и везде являлись мужчины, замполит роты не понимал, что это само понятие «мужчина» в русском языке выражено формой женского рода, то есть уже содержало вирус. У Бакена, например, с этим проблем не было. Он, не стесняясь, путал мужской род с женским и был по-своему прав.

Изолированные суровыми обстоятельствами коллективы однополых сверстников, были поставлены на грань выживания. В этих условиях подозрительным на вирус было каждое слово русского языка, обозначающее человека, его развитие и способы существования! Вирусами становились, прежде всего, слова, обозначающие понятия — «сознание», «личность», «человек», «общество», «государство», «Родина», «гражданский и интернациональный долг», «народ», «партия». Словосочетание «интернациональная семья народов» — вообще казалась бредом для идиотов!

Опыт первых обкурок быстро учит тому, что если на обсуждение командиром выносятся какие-то неприятные или нежелательные ощущения, то чтобы не грузиться отрицательными эмоциями, разумнее преобразовать их во что-то другое. Они молча добили забитый Бакеном косяк.

Все свои сто восемнадцать ответов он отдал старшей медсестре. Искренность Прицела была вознаграждена приглашением к психиатру. Вообще-то, не существует никаких свидетельств того, что наркотическая зависимость является заболеванием мозга. Но поскольку где-то кем-то было заявлено, будто приём запрещённых наркотических препаратов или злоупотребление ими является «болезнью», то получалось, что лечением наркоманов должны заниматься психиатры. То обстоятельство, что наркотической зависимости было дано новое определение и её стали рассматривать, как умственное расстройство, легко позволяет оправдать использование психиатрических и психологических методов при лечении. Прицел мужественно решил до конца пройти этот, неожиданно выпавший на его долю, путь восстановления собственного достоинства.

В светлом и просторном кабинете Прицела приветливо встретил молодой человек. Они были почти сверстниками. Доктор представился и сказал, что является автором анкеты, на которую так подробно ответил Прицел, за что он ему весьма признателен.

— Боже, что он мне может рассказать про меня такое, чего я не знаю? — Разглядывая тонкие и нежные пальцы рук доктора, подумал Прицел.

Пальчики, с аккуратно подстриженными ноготками, непрерывно шевелились, вращая дорогую блестящую шариковую ручку. Этот прием невольно отвлекал внимание и замечательным образом создавал ощущение, будто чужие умственные расстройства находятся под контролем этого молодого, психологически тонко настроенного, человека. Все его поведение говорило о том, что его мечты в научную «идеальность» и полезность диагностических критериев анкеты, поддерживающих действенность, надёжность и точность диагнозов в области душевного здоровья, сбылись.

Беседа началась легко и непринужденно. Прицел отвечал на вопросы, а доктор тут же придумывал новые. Это походило на детскую игру и не вызывало у Прицела никаких опасений. От этого мокрогубого знатока чужой жизни исходило чувство ложного успокоения, которое поощряло иллюзорную веру в то, что грубость, жестокость и боль в жизни человека объясняются при помощи психиатрических категорий, и что с бедами можно справиться при помощи пилюли.

От общих вопросов о самочувствии, они незаметно перешли к более конкретным вопросам о прошлом. Прицел смотрел и слушал этого слесаря человеческих душ, в мозгу которого содержалась некоторая модель его собственного мира. Со стороны тело в белом халате представляло собой сочетание самого «психоаналитика», и его представления о мире. При этом, в его собственное представление о мире входило представление о Прицеле и представление его о нем самом. Этакое отражение в зеркале заднего вида на фоне лобового стекла, движущегося вперед автомобиля. Попытка ориентироваться в движении вперед с помощью зеркала заднего вида была не совсем понятна.