После Февраля значение факта распространения слухов относительно измены царицы среди гвардейских офицеров и, соответственно, фронды последних преувеличивалось. В одном «антираспутинском» листке сообщалось: «Офицеры одного из петроградских гвардейских полков получили документальное доказательство, будто через лиц, окружающих императрицу Александру Федоровну, ведутся переговоры с германским штабом об отступлении наших войск от Риги». Царь же, знавший-де о готовящейся измене, не только не принял необходимых мер, но приказал распустить Думу. Это якобы повлияло на решение офицеров столичного гарнизона присоединиться «к народу»768. Подобные послереволюционные слухи о слухах предреволюционных были весьма востребованы в той сложной политической ситуации: все упоминания об оппозиционности офицеров, в особенности офицеров гвардии, должны были способствовать укреплению авторитета командного состава столичного гарнизона, который был значительно поколеблен в результате революции. К свидетельствам такого рода следует относиться весьма осторожно. Однако даже переписка императора и императрицы свидетельствует о том, что отношения между царской четой и многими влиятельными офицерами гвардии действительно ухудшились в это время. Александра Федоровна не раз писала о распространенности антираспутинских настроений в первом полку российской армии – лейб-гвардии Преображенском: «Полк совсем не безупречен и ненавидит нашего Друга…» Ранее она даже писала царю о «преображенской клике» – речь шла не только об офицерах, продолжавших службу в этой элитной части, но и о влиятельных генералах и чиновниках, начинавших свою службу в знаменитом полку, а затем поддерживавших друг друга на различных ступенях своей карьеры769. Антидинастические слухи разъедали самые надежные ранее сегменты политической элиты.

Возможно, невероятную мысль о том, что императрица Александра Федоровна была как-то связана с германской разведкой, разделяли даже члены царской семьи, некоторые из них выражали это мнение публично (выше уже упоминалось знаменитое интервью великого князя Кирилла Владимировича). И А.А. Вырубова в своих мемуарах так описывала позицию вдовствующей императрицы Марии Федоровны: «Вдовствующая императрица… была к этому времени охвачена манией немецкого шпионажа, в котором замешаны Государыня и Распутин, не говоря уже обо мне. Она верила всей сплетенной вокруг этого лжи и, как могла, противилась решению Государя взять на себя верховное командование армией»770. Это интересное мемуарное свидетельство не подтверждается целиком другими источниками. Однако известно, что вдовствующая императрица Мария Федоровна действительно несколько раз пыталась отговорить императора от плана сместить великого князя Николая Николаевича с поста Верховного главнокомандующего, она – справедливо или нет – считала императрицу Александру Федоровну инициатором этого смещения, отношение ее к невестке значительно ухудшилось после окончательного принятия данного решения. Свое мнение она не скрывала от некоторых влиятельных аристократов и бюрократов. Это же, в свою очередь, могло влиять на распространение слухов о шпионаже молодой императрицы.

Уверенность многих представителей российской политической элиты в том, что информация об измене императрицы не является просто вымыслом, передавалась и видным дипломатам союзных стран, членам всевозможных иностранных миссий, информировавших свои правительства соответствующим образом. Член английского парламента майор Д. Дэвис, посетивший Петроград еще до революции, в начале 1917 года в составе британской дипломатической миссии, отмечал в своем секретном докладе (с его содержанием ознакомили английского короля и членов кабинета): «Царица, справедливо или нет, считается агентом германского правительства». Он рекомендовал «всеми возможными способами» убедить императрицу покинуть страну и вплоть до завершения войны гостить в какой-либо союзной стране. Дэвис также писал об укорененности германского шпионажа в высших сферах России: «…нет сомнений, что враг постоянно информируется о каждом передвижении и плане операций. В результате никакая серьезная информация не может быть сохранена в секрете, и это постоянно следует иметь в виду при переговорах с русскими властями»771.

Слухи о тайных связях царицы с врагом влияли на судьбы людей. В дни Февральской революции был арестован жандармский полковник, служивший на пограничной с Финляндией железнодорожной станции Белоостров. Причиной его задержания были показания другого жандармского офицера, утверждавшего, что полковник и его жена якобы способствовали свободному передвижению за границу специальных курьеров императрицы Александры Федоровны, провозивших ее секретные пакеты в Германию и доставлявших ей тайную корреспонденцию из Германии. Очевидно, эти обвинения не подтвердились, ибо полковник был вскоре освобожден из-под ареста772.

Однако слухи об измене царицы получили еще большее распространение после Февраля. Историк С.Б. Веселовский записал в своем дневнике 2 марта 1917 года: «…последней каплей, истощившей терпение, было нахождение документов по сношению царицы с Германией о сдаче Риги»773. Никаких документов такого рода в действительности не было обнаружено. Но показательно, что даже тонкий исследователь русского прошлого, в силу своей профессиональной подготовки критически относившийся к историческим источникам, был искренне убежден в существовании официальных документов, полностью подтверждающих измену императрицы. Возможно, информацию Веселовский почерпнул из упоминавшихся выше публикаций, в которых говорилось об имевшей якобы место реакции гвардейских офицеров на некие планы сдачи врагу Риги.

Накануне революции в аристократических столичных салонах передавали стихотворение:

Игра слов в последней строке подчеркивала невыигрышное положение монарха: он и поносится всеми, и обречен на поражение вследствие действий своей супруги, которая-то в действительности и «ведет всю игру». В этом стихотворении нашли отражение слухи о том, что царица Александра Федоровна является истинной правительницей страны, определяя политический курс страны помимо своего супруга. Но могли бы такие слухи распространяться без ее новых политических претензий, которые проявились во время войны?

В 1904 году императрица скромно полагала, что жена царя никак не сможет стать настоящим помощником своему мужу-самодержцу в сложных делах государственного управления. 26 июля она писала Николаю II: «Он [великий князь Михаил Александрович. – Б.К.] должен больше тебе помогать, твой единственный брат – ведь ты так одинок. Как ни дорога жена, она тем не менее не может стать таким же товарищем – она иначе мыслит, а хотелось бы, чтобы так же…»775

Однако во время Мировой войны непосредственное вмешательство царицы Александры Федоровны в государственные дела крайне возросло. Особенно это проявилось после того, как император в августе 1915 года принял на себя командование и надолго уезжал в Ставку. В разделе «Придворные известия» столичные газеты сообщали: «23 августа в Царское Село выезжал председатель совета министров статс-секретарь И.Л. Горемыкин»776. Читатель мог понять, что в отсутствие царя доклады главы правительства будет принимать императрица. Было известно, что царица принимала и других министров – далеко не всем людям даже весьма консервативных политических взглядов такое положение могло нравиться.