Производители почтовых открыток также печатали изображения миловидных девушек в форме Красного Креста, что свидетельствовало о востребованности подобных образов. Иногда же сестры милосердия становились персонажами совершенно порнографических изображений, производившихся нелегально. Показательны две непристойные открытки с общим названием «Первая помощь». На одной из них показана огромная очередь русских солдат, стоящая перед палаткой, украшенной флагом Красного Креста. Солдаты с карикатурно увеличенными возбужденными половыми органами ждут своей очереди, в то время как двое из них занимаются уже любовью с сестрами милосердия. На другой непристойной картинке «очень хорошенькая» дама в форме Красного Креста ублажает сразу двух лихих кавалерийских офицеров в медицинском пункте. Очередь возбужденных военнослужащих разного ранга тянется из палатки на улицу, в то время как другая сестра милосердия всячески зазывает все новых пациентов-клиентов877. Можно с уверенностью предположить, что таких открыток было весьма много, однако они не сохранились в книгохранилищах. На комплектование коллекций библиотек, музеев и архивов оказывали сильное воздействие и цензура властей, и самоцензура администраторов и хранителей фондов открыток, отвергавших «непристойные изображения».

Военные власти безуспешно пытались бороться с деморализующей атмосферой госпиталей. В тылу, однако, эти меры подвергались критике: «А начальство занимается приказами на тему о том, чтобы офицеры не ухаживали за сестрами милосердия», – записал 19 декабря 1915 года в своем дневнике историк С.П. Мельгунов878.

В этой обстановке немецкие сестры милосердия, приезжавшие в лагеря для германских военнопленных в России, даже стеснялись своего костюма, на улицах провинциальных русских городов они нередко становились жертвами домогательств. Сестра милосердия в белой и аккуратной привлекательной форме стала центральной фигурой сексуальных фантазий и одновременно ненависти фронтовиков: «Начинаешь чувствовать ненависть к женщине. Крест, красный крест, бывший прежде символом милосердия, любви к ближнему, самопожертвования, теперь ярко, грубо кричит: продается с публичного торга. О, с какой ненавистью смотрят на них раненые солдаты». Некоторые сестры милосердия, недовольные постоянными сексуальными домогательствами со стороны военнослужащих, покидали фронт, но и их собственные рассказы о пережитом могли служить подтверждением самых невероятных слухов о поведении их коллег879.

Показательна и негативная реакция некоторых крестьян на правительственную информацию о том, что царь торжественно награждает орденами и медалями сестер милосердия. Она нашла отражение в делах по оскорблению императора: «Он за то им дает, что с ними живет на позиции, которую полюбит, той и дает крест. <…> Лучше бы Государь прицепил их сестрам милосердия на <…> за то, что полюбил их», – заявил некий крестьянин в ноябре 1915 года880.

Если солдаты обличали в разврате всех командиров, то фронтовые офицеры упрекали в этом штабистов и тыловиков, а младшие офицеры адресовали это же обвинение старшим по званию. Уже в начале марта 1915 года молодой офицер-артиллерист в частном письме сообщал: «У нас на передовых позициях командуют только прапорщики, да подпоручики, а высшее начальство по блиндажам и окопам с сестрами милосердия наслаждается…» В том же году другой офицер писал своей знакомой: «Я очень рад, что ты не увлеклась модным стремлением попасть в сестры милосердия и не попала в этот омут тыла армии, где на одного честного человека приходится тысяча мошенников и авантюристов. Я считаю, что 99 % сестер милосердия и женщин доброволиц – сомнительной нравственности авантюристки, подобно нашим санитарам, в “честности” которых мы имеем много случаев убедиться»881.

Некий фронтовой офицер писал в октябре 1916 года: «Сестры земского союза это …… горничные, жидовки и курсистки. Короче говоря – гарем сотрудников. Про всех сестер скажу, что их престиж очень пал. Насколько высоко было их знамя в Крымскую кампанию, настолько низко теперь. Солдаты их тоже не уважают. Продают себя легко и очень дешево. Писал бы о многом, но нельзя»882.

Однажды группа возмущенных офицеров направилась к генералу: «Начальство на пикниках с сестрами милосердия, они же все – б…!» Генерал возразил, что его жена тоже работает в госпитале, офицеры несколько смутились, но упорно стояли на своем883.

Отзвуки крайне негативного отношения к сестрам милосердия можно почувствовать в докладе представителя войсковых комитетов Западного фронта на заседании Гельсингфорсского Совета депутатов армии, флота и рабочих 29 апреля 1917 года. В числе важнейших задач, стоящих перед армиями фронта после революции, он называл «удаление сестер милосердия, так как большинство из них опорочивает армию своим поведением»884.

В таком культурном контексте и до революции любая официальная информация о патриотической деятельности царицы и царевен в госпиталях могла «прочитываться» массовым сознанием как убедительное подтверждение самых фантастических слухов об их предположительном аморальном поведении, любой портрет царицы и царевен в форме Красного Креста мог пробуждать воспоминание о Распутине, пропагандистские сообщения воспринимались вопреки замыслам их создателей. По свидетельствам современников, распространение слухов и сплетен о царице и великих княжнах, олицетворявших образ сестер милосердия, «растлевало» сознание широких масс столицы885.

В декабре 1915 года некий приказчик заявлял: «Старая Государыня, молодая Государыня и ее дочери – … для разврата настроили лазареты и их объезжают»886.

Не следует, однако, полагать, что данный культурный контекст имел определяющее значение для распространения негативных слухов об императрице Александре Федоровне. Как уже отмечалось, сестра царя, великая княгиня Ольга Александровна работала как простая сестра милосердия, в иллюстрированных изданиях печатались фотографии, на которых она перевязывала обнаженных солдат. Судя по некоторым фотографиям, она, в отличие от царицы и царевен, легкомысленно выпускала волосы из-под косынки, она носила кожаную куртку. Наконец, она развелась со своим мужем, принцем П.А. Ольденбургским, а в ноябре 1916 года вышла замуж за своего давнего возлюбленного, ротмистра Н.А. Куликовского. Императрица полагала, что эта история может отрицательно сказаться на авторитете царской семьи. Она писала Николаю II: «Жаль, что она [великая княгиня Ольга Александровна. – Б.К.] именно теперь, в такое время, когда все настроены не патриотично и против нашей семьи, придумала такую вещь»887. Однако, насколько можно судить, и поведение сестры царя, и этот брак не вызвали особого общественного резонанса.

В то же время культурный контекст играл, как представляется, особую роль в восприятии образов императрицы Александры Федоровны, ибо он сочетался с уже распространенными слухами и неосторожными политическими действиями самой царицы.

Большевик, бывший в годы войны рядовым солдатом, впоследствии вспоминал:

Война держалась просто на невежестве русского мужика, который шел на войну, не отдавая себе отчета, зачем и кому нужна эта война. И только в силу необходимости, потому что война слишком затянулась, он стал доискиваться причин ее неудачи. И, разумеется, эти причины, по мнению массы, были в том, что у нас слишком много начальства из немцев, так как царица – немка, и поэтому много измен. Убийство Распутина произвело большой фурор среди солдат, а Пуришкевич, участник убийства, стал завоевывать в армии популярность. «Вот молодец, – говорили солдаты, – убил того, кто близок был к царице! Вот бы и ее убить, и тогда у нас дела пошли бы лучше, а то мы с немцами воюем, и везде немцы у нас командуют нами»888.