Другой современник записал в своем дневнике 10 января 1917 года: «Вчера по городу носились всякие “убийственные” слухи. Молва убила Вырубову, генерала Беляева, самого государя и ранила государыню». Слух, к которому сам автор дневника относился скептически, не подтвердился. Но через две недели в дневнике появилась новая запись: «Некоторое время говорили, потом замолчали, а теперь снова стали говорить о покушении на жизнь Александры Федоровны». Императрица-де ехала на могилу Распутина, но у гвардейских казарм офицер князь Гагарин (в других случаях называлось иное аристократическое имя – Голицын, Урусов, Оболенский) выстрелом ранил ее в руку, после чего он был схвачен и в тот же вечер расстрелян911.

Показательно, что в слухах упоминались громкие княжеские имена гвардейских офицеров – это, безусловно, было связано с усилением изоляции царской семьи после убийства Распутина, что проявлялось во фрондирующем, а то и оппозиционном поведении ряда аристократов и офицеров гвардии.

Похожие слухи в то же время зафиксировал в своем дневнике еще один петроградец: «По городу ходят вздорные слухи: одни говорят о покушении на государя, другие о ранении государыни Александры Федоровны. Утверждают (и это очень характерно), будто вся почти дворцовая прислуга ненавидит государя и охотно вспоминается история с сербской королевой Драгой». Показательно, что жителям российской столицы в это время вспоминалась Драга Машин Обренович (1861 – 1903), зверски убитая сербскими офицерами во время переворота, который привел к власти династию Карагеоргиевичей. Через несколько дней тот же петроградец вновь записал: «Как это ни невероятно, но сегодня из очень осведомленного источника я услышал, что на государыню Александру Федоровну действительно было покушение; в нее якобы стрелял офицер гвардейского стрелкового батальона, который был задержан и убит на месте». Распространители слуха ссылались на информацию, поступившую якобы из весьма компетентных источников: «Недавно один видный чин министерства внутренних дел категорически подтвердил в разговоре с хорошо известным Ч., что покушение на государыню действительно было и что пуля ее оцарапала. Другие столь же категорически утверждают, что слухи эти – вздор»912.

Иные слухи утверждали, что в императрицу стрелял некий офицер, лечившийся в госпитале. Называлась даже точная дата, 26 декабря 1916 года, иногда передавали, что пуля, предназначенная царице, ранила Вырубову913. А.Н. Родзянко писала З.Н. Юсуповой 12 февраля 1917 года: «Есть даже версия, что один офицер стрелял в нее и ранил ее в руку»914.

Следует еще раз подчеркнуть, что распространявшиеся в обществе и в правительственных кругах вести о нарастании оппозиционных настроений среди офицеров гвардии, в том числе и среди офицеров войсковых частей, непосредственно отвечавших за безопасность царицы, создавали почву для подобных слухов, заставляли власти относиться к этим слухам серьезно. После революции А.Д. Протопопов сообщал председателю Чрезвычайной следственной комиссии, созданной Временным правительством: «От жандармского генерала Попова, временно командированного мною в распоряжение дворцовой охраны, … я слышал, что среди офицеров и солдат стрелков императорской фамилии и, помнится, сводного батальона, стоявших в Царском Селе, существует возбуждение против б[ывшей] Царицы. Это я говорил ген. Воейкову и б. царице; не помню, говорил ли я про это царю, но, кажется, говорил»915.

Между тем придворные, оставшиеся верными царской семье, на самом деле прилагали немало усилий для того, чтобы оградить узников дворца от произведений такого рода. «Обличительная» малопристойная литература в обилии попадала даже в Царскосельский дворец, в котором жила царская семья. Сохранявший верность императору генерал-адъютант П.К. Бенкендорф вспоминал, что дворец был наводнен газетами и юмористическими листками, полными оскорблений царицы, от которой «…с трудом удавалось прятать эти листки»916.

Плодовитый киевский автор Г.В. Бостунич написал после Февральской революции пьесу, которая вошла в репертуар петроградского театра «Невский фарс»917. Один из персонажей пьесы, коммивояжер Симон-Ицек Рувимович Айзенштейн, представитель торгового дома «Свободная торговля», заручившись особым разрешением Совета рабочих и солдатских депутатов, прибывает в Царскосельский дворец, стремясь сбыть свой товар другому персонажу, которого Бостунич именует «Николай Александрович Гольштейн-Готторп (по старому лжеименованию Романов)». Бывший царь отвергает всевозможные новейшие товары: зубной эликсир марки Родзянко, одеколон «27 февраля», зубочистки Чхеидзе, бинт для усов а-ля Вильгельм, колоду республиканских карт и, наконец, популярную детскую игрушку – маленький радиотелеграф для будущих шпионов. Неутомимый торговец предлагает тогда потенциальному клиенту новейшие популярные издания: «Тайны дома Романовых», «Похождения Гришки Распутина».

Автор буквально цитирует названия памфлетов революционного времени. Очевидно, сама мысль о том, что всевозможные «Тайны Царскосельского дворца» попадут в настоящий Царскосельский дворец, казалась ему невероятно забавной.

Политическая порнография продолжала преследовать бывшего императора и его семью в сибирской ссылке. В.С. Панкратов, народоволец и бывший узник Шлиссельбурга, ставший затем эсером, комиссар Временного правительства, отвечавший за охрану царской семьи в Тобольске в 1917 – 1918 годах, вспоминал:

По инструкции Временного правительства вся корреспонденция бывшего царя, его семьи и свиты должна была проходить через меня. Признаюсь, обязанность весьма неприятная и даже противная. Дело в том, что российские «патриоты» полагали, очевидно, что все их письма, адресованные на имя членов бывшей царской семьи, как бы похабно ни было их содержание, непременно попадут к адресатам. Никогда в жизни не приходилось мне читать такие отвратительные порнографические письма, как в это время. И вся эта мерзость адресовалась или на имя Александры Федоровны, или на имя Николая II. Некоторые письма с порнографическими грязными рисунками, грубыми до безобразия, я сдавал полковнику Кобылинскому [начальнику особого отряда по охране царской семьи в Тобольске. – Б.К.]. Я сказал, что это письма российских «патриотов», ибо я глубоко уверен, что многие из авторов этих писем до переворота, когда Николай II был еще всемогущ, готовы были пресмыкаться перед ним и его семьей, а теперь сочиняют такие отвратительные анонимные письма, думая, что это очень хорошо и остроумно. Было много писем заклеенных, в революционных красных конвертах с революционным девизом «Да здравствует русская революция». Все письма – а их часто было очень много – приходилось тщательно просматривать и бросать в печку, немало получалось и писем угрожающего характера. Даже в Америке нашлись такие писатели, и оттуда приходили письма на английском языке на имя дочерей бывшего царя с предложениями… Иногда такого рода писем получалось так много, что целое утро тратилось на эту мерзость918.

Панкратов, как видим, фиксирует огромный поток писем, направлявшихся в адрес бывшего царя и царицы. Он отмечает, что многочисленные письма, посланные различными корреспондентами, объединяет единый стиль: в них сочетаются невероятные политические обвинения революционной поры и грубые порнографические описания. Панкратов полагает, что авторы писем не были противниками монархии и царя до Февраля, их внезапное политическое перерождение он связывает с изменением государственного строя.