Нудная и пресная жизнь деревенского мальчика кончилась. Его ждали «большие стройки», «туман тайги» и прочая, и прочая…
Иван решил по Маяковскому: «Я в рабочие пойду». А рабочему человеку вся эта ученая грамота ни к чему, если вот они – две руки и классовое презрение ко всякой интеллигентной сволочи, которая из ноздри соплю не выбьет, а все норовит платочком подцепить.
Вот туда-то, в «кузнечный гром завода», к южному морю, ни с кем не посоветовавшись и никого не спросив, и решил поехать колхозный паренек – в свой Зурбаган, где без него ну никак не могли обойтись.
Деньги кое-какие у Ивана водились: он с дружками приспособился их зарабатывать на местной допотопной чесальной машине с ручным приводом.
Работа, надо сказать, не для слабых. Мужики на такую не соглашались. Ершистые барабаны, приведенные в движение мальчишескими руками, терзали и раздирали на волокна уже заранее промытые белые, как летние облака, кудели, из которых потом прялись шерстяные нити.
Здесь надо сказать, что единственным заработком для населения, при полном развале колхоза, было вязание платков и последующий их сбыт за Урал и на Севера, где эта мода еще держалась ввиду крутых зим.
Поставить электрический привод на чудо-машину было некому, да и ток подавала местная электростанция в один движок нерегулярно: то клапана подгорели, то топлива не завезли. Поэтому рабочая сила здесь всегда требовалась, и ребятня – вот она!
За каждый фунт прочесанной шерсти определялась такса. Бери, работай! К вечеру можно было так намотаться, что только рубли цветом в опавший лист могли поддерживать боевой дух в тощем мальчишеском теле.
После работы, комкая в карманах и без того мятые считанные и пересчитанные деньги, ребята с чувством мужской гордости проторенной дорожкой направлялись в местную чайную или в сельмаг, где отоваривались русским портвейном со вкусом жженого яблока или такого же качества вермутом.
Шли куда-нибудь на бережок, и там под шелест ивняка и птичий щебет распивали вино.
Отцам смотреть было некогда, а от матерей какая угроза? С мужьями бы справиться!
После вина ребята обычно «на спор» дрались, молодо и азартно до первой крови, соблюдая теперь уже забытое русское правило: лежачего не бить.
Надравшись, садились играть в очко. Кому везло, а кому и нет. На все нужна удача.
Так вот, с поджога мостов и началась новая Ивана Метелкина жизнь. Позже он понял, что не с этого надо было начинать…
Оставив короткую записку своим родным, чтобы они не очень-то беспокоились, вчерашний выпускник налегке, в ременных сандалиях, в старой вельветовой курточке и в модной тогда кепке-восьмиклинке подался в город Талвис на маленьком пассажирском автобусе, еще не представляя толком маршрут своего дальнейшего путешествия.
Если бы молодость знала, если бы старость могла…
Ныряя в лощины и перелески и снова выныривая, жесткий, трескучий и дребезжащий всеми суставами, наш российский дилижанс кое-как доковылял до железнодорожного вокзала.
Натянув до бровей свой кепарь-восьмиклинник, сунув руки в карманы и сделав как можно более свободной и независимой свою походку, Иван встал в очередь к билетным кассам, размышляя, каким поездом удобнее добраться до веселого Зурбагана – в город Сумгаит на «великую комсомольскую стройку», которая ну никак не могла без него осуществиться.
Новороссийский поезд на юг уже ушел, оставалось дожидаться поезда на Воронеж, а там с пересадками через Харьков и далее. Авось успеет! А куда успевать, когда вся жизнь впереди?! Вещей у Ивана не было, а налегке и пешком добраться можно, беспечно думал он, стоя у билетной кассы.
– Эт-та… Бухать будешь? – прямо перед путешественником Метелкиным откуда-то выскочил, приплясывая и нехорошо ломаясь, малый примерно того же возраста, с резко очерченными губами и тонким с горбинкой носом на смуглом, неизвестных кровей лице. В руках он держал приличных размеров чемодан из темно-коричневой фибры с маленьким висячим замочком и был одет в яркую, расстегнутую до брючного ремня клетчатую рубашку из плотной фланели.
Парень, видно, тоже собрался на комсомольскую стройку, а попутчик в дороге никак не помешает. Он был свой в доску и не мямля, одним словом, «чайник битый», а к этой категории людей Метелкина всегда тянуло.
Иван, замешкавшись, растеряно полез в карман, соображая, какая доля с него причитается на выпивку, хотя пить ему вовсе не хотелось.
– Не елозь! Хрусты у меня есть! – парень вытащил из кармана горсть измятых рублевок, придавив чемоданом ноги Метелкину. – Паси, в смысле – карауль! Я в магазин отвалю, ага! – повернувшись и прорезав толпу скучающих пассажиров, он торопливо нырнул в раскрытую дверь вокзала.
Чемодан стал заваливаться набок, и Метелкин едва успел его подхватить.
На подходе к кассам с громоздким багажом стоять было неудобно, и бондарский пилигрим, замешкавшись, соображал, куда же получше поставить этот проклятый сундук.
«Есть же хорошие, доверчивые люди! Вот так, не зная человека, оставляют ему спокойно вещи на хранение. Может быть, внешность у меня слишком колхозная, а может, парень этот плохих людей не встречал?..» – думал Иван про себя, волоча обеими руками чемоданище в угол вокзала, подальше от посторонних лиц.
Вдруг чья-то рука, сильно дернув за ручку фибрового чудовища, мертвой хваткой потянула чемодан на себя, да так неожиданно, что Метелкин чуть не упал, и испугано дернулся назад. «До чего же обнаглели воры, уже из рук норовят вырвать, как волки голодные. И милиции не боятся!»
Иван руками еще крепче впился в жесткую, обтянутую кожей ручку: «Нет, пусть убивают, а вещи я не отдам! Мне как порядочному человеку доверили. Не пущу!»
Возбужденная, раскрасневшаяся женщина с криком «Вот он! Вот он! Милиция!» стала колотить по мальчишеской спине одной рукой, а другой – рвать к себе багаж.
Вдруг кто-то сильный встряхнул Ивана за шиворот так, что у него с головы слетела кепка, и он машинально нагнулся, чтобы ее подхватить. Но тут же, сбитый с ног, очутился лицом вниз на кафельном полу.
Подняться он уже не смог. Его шея была придавлена ребристой подошвой армейского сапога, дегтярный запах которого Метелкин запомнил на всю жизнь.
Краем глаза он увидел синие милицейские галифе, щеки которых самодовольно и важно раздувались по бокам у стоящего над ним блюстителя порядка.
Для острастки пнув парня под ребра тупым и тяжелым носком, милиционер приказал Ивану встать и, заломив ему руки за спину, стал толкать вперед.
Женщина, волоча по полу чемодан и всхлипывая, тоже последовала за ними.
У Ивана от животного страха перед милицией сразу заныло под ложечкой.
Перед его глазами встало одутловатое плачущее лицо бондарского дурачка Коли «Покажи Ленина», который после встречи с милицией стал настолько тихим, что скоро затих насовсем.
Коля родился в рубашке.
Его появление на свет совпало с годом Красного Произвола на Талвисе. Вовсю шла коллективизация. Уже начались головокружения от успехов, а кое-где даже обмороки. В Бондарях стоял голод.
Осерчавшие на власть вольные бондарские девки на скудных посиделках распевали частушки про новые порядки. С особым рвением пелась такая:
Наверное, потому, что бондарцам за трудодни ничего не причиталось.
Лампочка Ильича еще не горела, а керосин в цене стоял выше овса, поэтому в долгих осенних потемках невзначай делали детей.
В гинекологическом отделении бондарской больницы только разводили руками: «Экая прорва изо всех щелей лезет!»
Санитарка тетя Маша, выгребая из палаты мерзкие человеческие остатки и всяческие лоскуты жесткой березовой метлой, наткнулась на красный шевелящийся комок, который в страшном предсмертном позевывании уже беззвучно открывал и закрывал беззубый, по-старчески сморщенный рот.