Раздвинув ветхие потолочины, Иван с другом, затаив дыхание, смотрели вниз.

Сверху женщины казались им огромными белыми рыбами, которые то ныряли, то выныривали из стелющегося тумана.

Вид голой женщины еще не возбуждал, но уже притягивал их, и они каждую субботу, оставив занятия в школе, приходили сюда, цинично сплевывали под ноги, раздвигали горбатые потолочины и, как заядлые рыбаки, затягиваясь цигарками, ждали свою поклевку.

Женщины выплывали на середину прачечной из тумана, осторожно держа перед собой тазики с водой.

Медленные белые рыбы в речной воде.

Помывшись, белотелые купальщицы отдыхали, лежа на длинных лавках для белья.

В основном это были медсестры, работавшие здесь же в тихой районной больнице.

Догадливым и любознательным подросткам особенно нравилась одна новенькая прачка. Загорелая и сдобная, она напоминала пшеничную булочку, которую Иван однажды видел за стеклом на витрине, когда отец первый раз взял его в город.

Новенькую медсестру ребята звали на свой деревенский лад Пампушкой.

Обычно, весело напевая, она окатывала себя из большой алюминиевой кружки. Вода, лаская ее, стекала к ногам на темный цементный пол. Потом, помывшись и сладко потягиваясь, она долго лежала на лавке.

Пампушка нежно поглаживала свое тело, рассеянно массировала ладошками масляные бёдра и кудрявую светлую поросль внизу живота.

Ее груди с острыми девичьими сосками в это время так напрягались, что казалось, будто эти соски, как две тяжелые пули, вот-вот вопьются в потолок.

– Замуж тебе, девка, пора. Замуж, – назидательно говорили ей бабы. – В твое гнездо, да соловья бы…

Она только тихо посмеивалась и пошлепывала себя ладошками.

Лежа на спине, иногда красавица вскидывала вверх ноги и делала «велосипед» или «ножницы», разминая розовые бедра и икры.

Тогда деревенским, жадным до таких зрелищ подросткам во всей красе открывалась великая тайна природы. Открывалось невозможное, чего, несмотря на любознательность, они никак не могли постичь разумом.

Они были согласны караулить свою добычу сутками, не слезая с чердака, чтобы потом припасть глазами к женскому чуду – этому неиссякаемому роднику жизни.

Перехватывало дыхание и больно стучало в висках – в них медленно просыпался и рос мужчина. Хотелось быть могучим и сильным, великодушно-добрым, чтобы защитить это нежное, неотвратимо влекущее к себе и одновременно отталкивающее, нечто.

После они глубоко затягивались цигарками и долго-долго молчали.

Иван чувствовал, как тяжелели и наливались соком его мускулы, а сердцу, этому вечному пленнику, хотелось на волю из тесной грудной клетки.

Однажды подростки увидели здесь самое невероятное и самое прекрасное, что дает жизнь, чем все обязаны жизни, – любовное действо. Это было потрясением, от которого они потом никак не могли освободиться.

Было стыдно и сладко одновременно. Хотелось зажмуриться и отвернуться, но на это не хватало сил. Глаза смотрели и жадно сквозь потолочную расселину наслаждались неведомым.

В один из субботних дней Пампушка пришла купаться гораздо позже других. Она, осторожно переступая босыми ногами по цементному полу, еще не привыкнув к теплу и сырости и зябко ежась, поставила свой таз на лавку.

Бабы, беззлобно переругиваясь между собой, отдыхали в предбаннике.

Прачечная была пуста и жарко парила. Пампушка принесла еще один таз с водой и, усевшись прямо в него, болтала свесившимися ногами, сладко охая.

Но здесь надо остановиться и рассказать вот о чем: у старого культяпого Шибряя был сын, Мишка Глот, прозванный так с детства за свой зычный голос.

Мишка только что вернулся из армии. Красивый и статный, совсем не похожий на Шибряя, он был завидным женихом для местных невест.

Пользовался молодой Шибряй успехом не только у вчерашних выпускниц, но и у дам понадежнее – у выручалок, которыми Бондари в ту пору не бедствовали. То ли бабы были до этих дел жадные, то ли мужикам была водка больше по вкусу, но желающих порезвиться на стороне, особенно с молоденькими, всегда хватало. И они, самые охочие, вроде невзначай, жужжа, как мухи, кружили возле парня, обучая его самому древнему искусству – искусству любви и обольщения. Прилежный ученик схватывал столь высокие и необходимые науки, как говорится, сходу, налету.

Мишка Глот работал шофером в районной больнице, одновременно выполняя еще и всякие хозяйственные поручения. Что починить, подремонтировать – за Машкой дело не станет, Мишка всегда готов. Канализация забьется или водопровод прохудится – без молодого Шибряя никуда. Главврач с ним за эту грязную работу обычно расплачивался, к взаимному удовлетворению, спиртом.

На этот раз, используя безотказность парня, бабы, выходя из предбанника, решили подшутить и сказали Мишке, чтобы он починил в прачечной кран.

Об чем разговор!

Быстро сбегав в мастерскую за ключами, Мишка Глот, ничего не подозревая, шагнул в парилку, где Пампушка уже стояла спиной к двери и, широко расставив ноги, беспечно намыливала голову, низко нагнувшись над тазом.

Имея в таких делах опыт и сноровку, Мишка не шарахнулся обратно на улицу, а, положив инструмент, медленно, крадучись, подошел к купальщице.

Дружки на чердаке подсмотрели, как он, улыбаясь от восхищения, медленно одной рукой взял девушку за талию снизу, а другую положил на крепкие розовые ягодицы.

Купальщица резко вздрогнула и быстро обернулась. Мыльная пена, попавшая в глаза, мешала ей, и она стала руками протирать их. Узнав нахала, она уперлась руками ему в грудь, тяжело дыша и медленно откидываясь назад.

Жадно поймав губами ягоду соска, Мишка одной рукой придерживал девушку, а другая его рука скользнула под низ живота, отчего белое тело вдруг сразу обвисло и стало податливым, как после ножевого удара.

Прерывистое дыхание было глубоким и всхлипывающим. Мишка осторожно опустил девушку на лавку, опрокинув на пол таз с водой.

Пампушка тут же очнулась, как от глубокого обморока, и что-то невнятно забормотала.

От лица и шеи девушки, от тугих налитых сосков Мишкина голова стала медленно опускаться все ниже и ниже.

Сквозь томные всхлипы дозорные услышали быстрое «Не надо, не надо!» и уже хотели придти девушке на помощь, рискуя быть поколоченными, но в словах сквозило что-то такое, отчего им вдруг расхотелось покидать свое убежище.

Рука Пампушки запуталась в густой лохматой Мишкиной шевелюре, как будто поощряя его. Мишка совсем сполз в то место, где, по настоящему разумению, он никак не должен быть.

Тело девушки вдруг напряглось и затрепетало так, что Мишину голову стало швырять, как на ухабах, и вместо хриплого «не надо» им послышалось тягучее «еще, еще…» Произнесено это было с такой сладостью и страданием, которых подросткам никогда не приходилось слышать.

Сразу стало как-то неловко и стыдно, и они, не сговариваясь, отпрянули от расселины, прикрыв ее куском рубероида, лежащего тут же, под руками. Потом, оглушительно гремя железной лестницей, быстро скатились с чердака, нечаянно спугнув ласкающуюся парочку.

Мишкина взлохмаченная голова быстро показалась в окне, и вот уже он сам в рубашке и брюках с мокрыми пятнами догнал возбуждённых «доглядчиков» и как ни в чем не бывало предложил по сигаретке. Пальцы у него при этом немного дрожали.

Женился на Пампушке Мишка Глот или нет, Иван не помнил, но с той поры почему-то друзьям расхотелось подсматривать чужие тайны.

Видимо, так должно и быть – вместе с возрастом взрослели чувства, и ребята редко вспоминали свои мальчишеские, не совсем безобидные проделки, хотя знание того, что они видели, лично Ивану не раз помогало в разнообразных любовных ситуациях.

Теперь, листая «Камасутру» и блуждая в сладостных эмпиреях, Иван чутко улавливал космическую энергию, потому что все антенны чувств были направлены в небо, и его распирало от этой могучей энергии, отчего приходилось периодически лезть в холодную воду, чтобы часть этих неведомых сил ушла в речку. Стрелка компаса снова опускалась, и он успокаивался.