Понятие «зарезал» ощутимо подействовало на психику, и Метелкин стал боязливо озираться по сторонам, боясь обнаружить расчлененный труп.

Порожняя бутылка на столе и всего один стакан красноречиво говорили: пил он долго и в одиночку, что за ним наблюдалось лишь в исключительных случаях. Пьяницей он не был и выпивку любил только в компаниях.

«Во, бля, так и алкоголиком стать можно, – простонал Иван, упираясь взглядом в мужскую сумочку-барсетку черной тесненной кожи, сыто пузатеющую на столе. – А эта чья будет? – он покрутил барсетку в руках, помял, рассуждая о качестве кожи. – Нет, в Турции такую не выделывают. Может, только в Арабских Эмиратах?.. А не вскрыть ли брюшную полость этой красавице?»

Опрометчиво поступил Иван Захарович. Опрометчиво.

Он потянул отливающий золотом «бегунок» на застежке «молния», едва сознавая, каким образом качество кожи соотносится с внутренним содержанием.

Только застежка распахнулась, на пол, как стайка синиц из мешка, вылетел ворох зеленых бумажек. «Мать твою, мать! Это же доллары!»

У неопохмеленного Метелкина закружилась голова.

Ругая себя за неловкость, он, ползая на коленях, стал собирать цветные дензнаки, ценнее которых богатые люди в теперешней России не хотят знать ничего.

«Да сколько же их тут?» – Иван чужих денег никогда не считал, и теперь считать не хочет. Что толку, если они чужие?!

Водворяя этих заморских птичек снова в кожаный мешок, Метелкин увидел пластиковую карточку водительского удостоверения, на имя Рафаила Моисеевича Когана, хотя с фотографии красовался Рамазан, Горун этот.

Иван застонал, как от зубной боли, сразу вспомнив вчерашний день, и как он прислуживал «большим людям» – депутатам или чиновникам из городской администрации, черт их знает. Такие люди все на одно лицо. Вспомнил, что он сам был далеко не сдержан в употреблении спиртных напитков.

Еще Ивану припомнился сон вчерашний.

Чудной какой-то сон, странный. Не приведи господи, если он в руку будет! Вроде лежит Иван в темном гробу, в черной провальной яме, а сверху, из темноты, вспышки какие-то, наподобие молний, но молнии шаровые эти долго не гаснут, и голос оттуда, грозный такой голос, говорит кому-то:

– Может, и этого давай замочим за компанию? Он только притворяется, что в отключке. Видишь, глаза у него, как шары бильярдные, под веками бегают! Замочить надо!

– Его не трожь! – раздался другой голос. – Нам довесок этот – как тебе третья нога. Он с амстердамского порошка сразу в осадок выпал. Там все чисто сделано. Предохранительные вставки в сети, видишь, перегорели. Умысел налицо. Корыстные цели. Ты кошель вахабита нашего оставь здесь, положи на стол рядышком. Мужик, он и есть, ломом подпоясанный. Таких денег никогда не видел. Возьмет. Не трожь мужика! – долдонил тот же голос. – Возьмет деньги обязательно! И наследит. Пальчики у него, как грабли. И дактилоскопии не надо, все и так видать. Туши фонарь. Пошли!

Голоса пропали.

Опять стало невыносимо тихо и черно, и горько оттого, что Иван, живой человек, по недоразумению в гробу лежит, из которого никак не выбраться, и безобразное чудище, грязное и липкое, перепончатыми лапками, как медными пятаками, придавило его измученные глаза.

Снова обрыв памяти. Снова яма, канава эта, бесконечная во времени и пространстве.

Наверное, так выглядит смерть…

Жутким холодом повеяло на Ивана от окна этого проклятого. Сон-то в руку оказался! Он действительно наследил – ведь трогал, мял и распоясывал кошель этот, где долларов – как страниц в Библии!

«Опять неувязочка! – схватился за голову Метелкин. – Почему правоверный мусульманин Рамазан ибн Абдулла в иудеи записался? Может, потомок хазар? Говорят, хазары тоже евреями были. Что могло заставить гордого джигита изменить вере своей? Не будет же человек с фамилией Коган Корану молиться, Мухаммеда за библейского пророка почитать? Наверное, фамилия эта – как индульгенция. Да и кто же у нас еврея в терроризме ваххабитском будет подозревать?» – наконец дошло до Ивана Захаровича, у которого в голове все гудели и гудели телеграфные столбы. Мочи нет.

Иван спешно, на всякий случай, протер рукавом мокрой рубахи матовую в пупырышках кожу барсетки. Потом вспомнил, что лапал эти проклятые доллары, собирая с пола, и совсем упал духом. Это сколько же времени потребуется, чтобы протереть каждую бумажку!

Метелкин подхватил комок промасленной обтирочной ветоши, решив, что после нее не только отпечатков пальцев не будет, но даже всех этих бородатых президентов на зеленых листах с вождями революции спутать можно…

За этим занятием его и застала чем-то встревоженная хозяйка заведения для взрослых, Вера Павловна, собственной персоной, спешно воротившаяся из родных мест.

– Иван, ты что? Сдурел спьяну?! Зачем валюту портишь? Это сколько же у тебя зелени этой?

Похмельная тревога еще не сошла с Метелкина. От неожиданного появления Верки он испугано дернулся, как от электрического тока, и деньги снова веером посыпались на пол из-под промасленных протирочных концов.

– Что с тобой, Иван Захарович? – Верка почему-то впервые назвала Метелкина по имени-отчеству. Зауважала, что ли, видя такое обилие денежных эквивалентов деревянному нашенскому рублю? Много. Действительно много, по любому – по черному или банковскому курсу…

– Верка, – выдавил хрипло Иван из пересохшего за ночь горла, – денег-то сколько у кавказца этого! В милицию бы сообщить надо, чтобы лишнего разговору не было. Криминалом здесь пахнет! А, Верка? – то ли спросил, то ли сказал утвердительно растерявшийся от неожиданных проблем Метелкин.

От волнения и похмельной жути он назвал свою благодетельницу, тоже впервые, расхожим именем Верка, вместо уважительного – Вера Павловна.

– О чем толкуешь, дурак! Какая милиция? Там пахан на пахане сидит и паханом погоняет. Милиция… Это же как зараза. Прикоснись только – чесотку подхватишь! Двух рук недостанет задницу чесать. Говори, что случилось?

А что ей скажет Иван? Ничего Иван сказать не может. Показывает виновато глазами на ощенившуюся долларами и сразу похудевшую зевластую суку – барсетку орла горного, удачно промышлявшего на русском базаре. Вон денег сколько!

Верка повертела в руках пластиковую карточку водительского удостоверения этого орла, что-то соображая. И по мере того как к ней приходило понимание ситуации, в глазах ее вырастал ужас.

Ивану, мельком заглянувшему в глаза своей начальницы, стало еще хуже.

– Ты про что, Верка? – уже догадываясь, но не представляя всего происшедшего ночью, дотронулся Метелкин до округлого, сразу же опустившегося Веркиного плеча.

«А все-таки красивая она баба!» – не к месту подумалось ему.

Глаза у Веры Павловны расширились, накладные ресницы стали похожи на черные крылья махаона, пьющего из голубого цветка нектар. От прихлынувшей крови лицо Верки раскраснелось, дыханье стало учащенным, как в любовной схватке.

Минуту она просидела так, молчаливая и отрешенная. Потом вдруг, сорвавшись со стула, швырнула на стол тонкие велюровые перчатки, которые комкала в руках, резким движением скинула прямо под ноги мех роскошной шубы и, коротко крикнув Метелкину «Пошли!», направилась в бильярдную.

Иван, оглядываясь на оставленные без присмотра зеленые американские «эквиваленты», потянулся за ней.

В бильярдной комнате все было чин чином: опрятно, чисто, вроде вчера здесь никого и не было. Может, Ивану все это толковище только приснилось? Даже слоновой кости шары, и те лежат на зеленом сукне в привычном треугольном порядке.

Верка распахнула дверь в сауну, по привычке щелкнув выключателем, но свет не зажегся. В потемках белой костью высвечивали пустые полки. Здесь тоже – ничего и никого. Осталось только проверить помещение бассейна.

Набухшая от постоянной влаги дверь трудно открывалась, и на этот раз Ивану пришлось плечом помогать встревоженной женщине.

Тяжелый банный дух сырым махровым полотенцем прошелся по искаженному, как от зубной боли, лицу Метелкина. Не вышедший до конца вчерашний хмель откликнулся эхом в затылке.