Прямо в здании райисполкома, где мне вручили Карту Гражданина, я высказал настойчивое желание отслужить в Советской Армии. Мне же ответили, что хоть двадцати семи мне ещё и нет, но возраст у меня уже для армии солидный. А, учитывая обстоятельства обретения мной советского гражданства, вопрос о службе в армии для меня остро не стоит. Переселенцев из России в регулярную армию призывают лишь в порядке исключения. Впрочем, если я всё-таки горю желанием отдать два года (срок обязательной службы в СССР не менялся — это, конечно, не считая военных кампаний) доблестной советской армии, я могу написать соответствующее заявление, а его передадут по инстанциям выше. Заявление я тут же написал.

В числе прочих преимуществ Карта Гражданина давала мне возможность самостоятельно приобретать продукты питания, товары народного потребления и пользоваться бытовыми услугами. Надо сказать, оказалось это делом непростым. Не сам факт приобретения товаров, а ситуация, при которой за них не нужно расплачиваться. Ты приходишь в роскошный, до отказа забитый разнообразной снедью универсам, набираешь в тележку всё, что тебе заблагорассудится, а потом на «кассе» данные о твоей покупке лишь вводят в Карту — и всё. Я всё ждал момент, когда мне скажут: «Стоп! Хватит, друг! Ты уже как липку ободрал советскую власть. Ни хрена больше не получишь». Но момент этот почему-то всё не наступал.

Я пробовал экспериментировать. Брал одновременно десять пакетов молока или семь банок кабачковой игры, ящик пива (несмотря на все предупреждения) — ничего не отбирали. Отец объяснил, что потребительскую программу разработали люди грамотные и прекрасно разбирающиеся не только в экономике, но и в человеческой психологии. Мол, попервой это допускается. Всё предусмотрено. В первые месяцы после отмены денег и введения Карт люди тоже магазины штурмовали да годовые запасы в кладовках создавали. Потом поняли, что товары не заканчиваются, а испорченные продукты счастливый коммунистический желудок уже не примет. Так что естественным образом потребительский спрос нормализовался. Сейчас уже никто не берёт больше, чем нужно. Дети — так те уже думают, что так оно всегда и было. Хотя предел всё же существует. Если на протяжении достаточно долгого времени отдельный индивид так и будет продолжать чрезмерно затовариваться, Карту ему заблокируют. Сам же он будет обязан предстать пред товарищеским судом и объяснить советской общественности своё странное поведение.

Советские мужчины уходили на пенсию в пятьдесят пять, женщины — в пятьдесят. Хоть моему здешнему отцу пятьдесят пять ещё не стукнуло, он уже считался пенсионером. Как ветеран Освободительных войн. Сам он этим обстоятельством был весьма недоволен, говорил, что его «сплавили» и что он мог бы ещё принести Родине трудовую пользу. Впрочем, запретить ему работать советская власть не могла. Для таких, как он, существовал специальный Пенсионный трудовой фронт, который отыскивал для добровольцев — числом офигенно значительным — какую-нибудь работёнку. Сделать это было непросто: уровень автоматизации в СССР достиг высочайших пределов, физический труд нещадно ликвидировался. В высоко интеллектуальной деятельности тружеников же хватало и без пенсионеров. Так что, как правило, им находили работу в качестве сопровождающих для школьных экскурсий или же смотрителей в парке развлечений. Каждый раз, когда отца нанимали на работу — а происходило это всего три-четыре дня в месяц — он воспринимал это как праздник: гордый, вдохновенный, от волнения плохо выспавшийся, надевал он в коридоре начищенные до блеска ботинки и торжественно отправлялся к ребятне.

Хорошей работой в пенсионерской среде считалось устроиться вахтовым методом куда-нибудь в Африку или в Латинскую Америку, где ещё до сих пор использовался ручной труд. Даша рассказывала, что отец просто жаждал поработать рыбаком на настоящей рыбацкой шхуне где-нибудь в Атлантическом или Тихом океане, но Героев Советского Союза на такую работу не отпускали. Не их, видите ли, уровень. Негоже им грязной работой заниматься. Отца это чрезвычайно злило.

— Коммунисты долбанные! — срывался он иногда. — Напридумывали тепличных законов. Я крепче любого молодого парня, а мне работать не дают!

Иногда его звали в школы и детские сады, чтобы поделиться славным военным прошлым. Эту деятельность он любил меньше, так как был необыкновенно скромен, но тоже относился к ней с большой ответственностью. Встречаясь с подрастающим поколением, никогда не рассказывал о себе, а исключительно о военных достижениях всей советской армии. Всего советского народа. Тем, кто звал его на выступления, это вроде бы не нравилось.

— Личные впечатления — это очень важно! — говорили ему. — А вы всё про Чикаго-Детройтский котёл и значительную роль маршала Квашнина. Об этом ребята и в книжках могут прочитать, и на видео посмотреть.

Единственное, что спасало деятельного отца — сад-огород. Там он проводил сутки напролёт и без него, пожалуй, бы свихнулся. Дача Сидельниковых располагалась на окраине Московской области, разок я тоже туда съездил. Тяпка, костерок, самовар. Мило, но не любитель я огородного отдыха. На следующее утро запросился в Москву.

Мать ещё продолжала работать. Правда, последний год. В декабре ей исполнялся полтинник, и любимая трудовая деятельность в качестве библиотекаря знаменитой Ленинки (да, в советской реальности она достигла большего) готова была подойти к концу. Мать по этому поводу жутко переживала.

— Ой, не знаю, что буду делать, не знаю. Сядем мы, отец, с тобой на пригорок и станем вдаль смотреть. Ничего больше не остаётся. Уж хоть бы до пятидесяти пяти пенсионный возраст увеличили, чего уж они не пойдут навстречу пожеланиям народа.

— Ага, пойдут они! — отзывался отец. — Держи карман шире. Им бы всю страну в бездельников превратить, вот тогда они будут счастливы.

Рабочая неделя в СССР составляла тридцать часов. То есть шесть часов в день, три до обеда, три после. Это почему-то тоже моих родителей не устраивало. С грустью вспоминали они стародавние времена, когда вдоволь имелось места и времени для трудовых подвигов. А по мне так нормально. В собесе намекали, что и мне скоро придётся отправиться на завод, но точные сроки не называли. Отдыхай пока, развлекайся.

С матерью я как-то поругался. Проснулся однажды утром и обнаружил, что она стоит надо мной с иконкой в руках. Стоит и что-то бормочет.

— Товарищ мама! — высказал я ей в сердцах. — Ты давай эту религиозную галиматью прекращай. Или я все твои церковные аксессуары выкину на фиг на помойку.

Она расплакалась.

— Не вздумай! — всхлипывая, махала рукой. — Это он тебя вернул с того света, боженька. Я просила сильно, и он вернул.

— Э-эх, мама, мама! Ты же советская женщина! Как ты можешь в эту лабуду верить? Не зли меня, пожалуйста, терпеть я не могу всю эту поповскую херотень. Серьёзно предупреждаю: полетят твои иконы в окно.

Она бросилась мне на шею, обнимать стала жарко, целовать. И плакала навзрыд, плакала.

— Витенька, — шептала, — сыночек мой! Не понять тебе то отчаяние, когда родную кровинушку теряешь. Ты знаешь, как я рыдала, когда тебя мёртвым в дом принесли! Думала, всё: не жить мне на этом свете, не мил он мне. Только в молитвах нашла утешение, только Господь помог. Утешил, сил придал, надежду возродил. А потом и вернул тебя. Прости ты меня, дуру неграмотную, но слишком я хотела тебя вернуть, слишком возжелала смерть попрать. Не по-советски это, знаю, ну да не стесняйся ты меня, крестьянку тёмную, я и так ведь про себя-то молюсь, втихую. Уберу я иконку, уберу. Только не злись ты ради Бога, пожалуйста! Я же люблю тебя, сынок.

Она отпустила меня наконец. Утирая слёзы, встала. Вышла из комнаты наружу.

— Да не при чём тут твой боженька! — крикнул я ей вдогонку. — И не тот я Витенька, какой был у тебя раньше. А другой, другой совсем!

— Не обращай внимания, не обращай! — шептала мне прибежавшая на крики сестра. — У предков свои заскоки.

— Ладно, ладно, — миролюбиво соглашался я. — Но пусть над кроватью с иконой не стоит. Злит меня это.