— Нет! — быстро и твёрдо ответила она. — Никакие отчёты ни на кого я давать не буду. Я не стукачка.

— Я и не сомневаюсь. Хотя твой гордый пафос мне не понятен. Если Родине нужно, то можно и написать отчёт. Так работает система, а система заботится о нашей с тобой безопасности.

— Даша права: ты до мозга костей коммунист.

Мы одевались.

— Неужели стало стыдно быть коммунистом в Советском Союзе? Кстати, надо поинтересоваться, как вступить в КПСС. Я бы хотел. Мне вот другое интересно: откуда в советской молодёжи столько антисоветского цинизма? Вот в тебе откуда он?

— Нет во мне никакого цинизма, — по интонации стало понятно, что Наташа закрывает не особо приятную ей тему. — Я комсомолка. Просто нельзя воспринимать всё, что происходит вокруг без критической оценки. А то ослепнуть можно.

Я натянул носки и сел на краешек дивана. Осмотрелся. Нет, совсем не такая квартира, как там. Гораздо просторнее и комнат вон сколько.

— Ну ладно, — обняла меня, присаживаясь рядом, Наталья. — Чего-то мы не о том заговорили. Есть будешь?

— Буду! — ответил я с воодушевлением, потому что после столь бурного секса есть хотелось жутко.

Она накрыла в зале. Задёрнула плотные шторы, зажгла три свечи, раскинутые по витиеватому подсвечнику, включила музыку. Что-то вроде звуков природы с музыкальным фоном. Ничё так, моменту соответствует. Сама вышла в длинном непонятного цвета платье — такая элегантная, стильная. Мне тяжелее будет с ней, чем с той Натальей, подумал я почему-то. Эта вон какая благородная!

Впрочем, тут же отогнал упаднические мысли. Она моя — и точка!

Наташа кивнула на стоящую посреди многочисленных блюд бутылку: разливай. Краем глаза, неловко расплёскивая вино по бокалам, я обратил внимание на наклейку. Что-то грузинское. Ну ладно, давненько не пил грузинского. В России его вообще в продаже нет, здесь тоже пока не приходилось пробовать. Да и вообще я при слове «Грузия» до сих пор напрягаюсь: хочешь — не хочешь, а после трёх российско-грузинских войн, в одной из которых сам участвовал, ко всему грузинскому начинаешь относиться с подозрением. Надо избавляться от этого комплекса.

Вино советской Грузии оказалось добрым и пьянящим. Я смотрел на Наталью влюблёнными глазами, она отвечала мне таким же взглядом, я чувствовал покой и умиротворение. Мы многозначительно молчали. Коммунизм — это советская власть с электрификацией плюс любимая женщина под боком.

— Наташ, тебя «Кислой» никогда не называли? — спросил я.

— «Кислой»? — удивилась она. — Не помню. Если только в раннем детстве. Ты хочешь называть меня «Кислой»?

— Нет, нет, что ты! — положил я руку на её ладонь. — Я не хотел тебя обидеть. Просто… Мысли разные в голове появляются. Наружу зачем-то вырываются… Как-то упорядочить всё хочется, осмыслить, сравнить. Извини, пожалуйста.

Она понимающе покивала головой. А потом, будто решившись на что-то неожиданное, произнесла торопливо:

— Друзья… самые близкие друзья… обычно зовут меня Стрекозой. Если хочешь, ты тоже можешь называть меня так. Ведь мы теперь близкие люди.

Несмотря на осень, мы поехали с Наташей купаться в Серебряный бор. Советскими учёными-выдумщиками с помощью особого энергетического поля была создана там зона отдыха, которая принимала посетителей девять месяцев в году. Лес, пляж, тёплая речка — всё как летом. На самом деле может моросить дождь и дуть прохладный ветер, но едва проходишь за энергетические ворота — снова жара и лепота. Таких зон в Подмосковье существовало штук пять, но Наталья потянула меня именно сюда, потому что здесь любили собираться нудисты.

— Ну что, — озорно улыбалась она, скидывая одежду, — слабо тебе голышом позагорать?

Несколько удивлённо, хотя с привычкой удивляться я в Союзе почти уже распрощался, я осматривал окрестности. Весь пляж был усыпан голыми телами.

— Отчего же, — пожал плечами. — Как пожелаешь.

— Ну давай тогда, давай! — стягивая трусики, подбадривала она меня.

Я разделся.

— Вот зуб даю, — сказал ей, разглядывая свой сморщенный член, — этот нудистский пляж функционирует с одобрения партии и правительства, а такие нестойкие натуры, как ты, воспринимают его как освобождение от советских догматов. Я прав?

— Ну конечно! — развела она руки в стороны. — Коммунист Сидельников прав всегда и во всём.

— Я беспартийный, — ответил я серьёзно, но она звонко рассмеялась, схватила меня за руку и потащила к воде.

Мы бежали по тёплому, чистому-пречистому песку, пиписька билась о ляжки, я косился по сторонам, ожидая встретить насмешливые взгляды, но, слава богу, никто на меня внимания не обращал. «А-а-ах!!!» — выдохнула Наташа, падая и увлекая меня за собой в сонм брызг и прохлады. В воде она меня оседлала, заработала руками, словно Ихтиандр на дельфине и отчаянно хохоча — я видел эти белые зубы и горящие задором глаза, вода была удивительно чистой — попыталась проплыть на мне от берега в глубь синих вод. Я особо не сопротивлялся, но она сама, вроде как смутившись, прекратила эту скачку на доверчивом дельфинчике и потащила меня наверх, хлебнуть воздуха.

Было мелко: почти на середине реки вода доходила лишь до груди. Наталья убрала мокрые волосы с лица и, продолжая улыбаться, поддерживала меня, слабенького, за плечо.

— Живой? — заглядывала она мне в глаза.

— А что если тебя ученики увидят? — вместо ответа задал я вопрос.

— А мне по фигу! — дерзко, и дерзость эта предназначалась мне, а не ученикам, ответила она. — Догоняй! — она развернулась и нырнула, сверкнув аппетитным попцом над поверхностью реки. Под водой попец тоже разглядывался без труда.

Я бросился вдогонку. Не упускать же эту соблазнительную наготу!

Наталья уже выбралась на берег, купила в палатке две бутылки лимонада и махала мне ими, приглашая присоединиться, а я ещё барахтался в воде, пытаясь усмирить взбунтовавшийся, как презренный раб Спартак, член. Сделать это долго не удавалось, потому что мимо меня то и дело бессовестно барражировали, поражая раскрепощённостью и искромётным весельем многочисленные советские девушки. Бессовестные комсомолки! Некоторые окидывали меня оценивающим взглядом и многозначительно улыбались. Я пытался прикрываться, но разве в такой прозрачной воде толком прикроешься!

Наконец я плюнул на условности и решил выбираться на берег как есть — со стоячим.

Наталья меж тем беседовала на берегу с какой-то девчонкой. Блондинкой. Я присмотрелся и обомлел: один в один Белоснежка. Или погодь-ка, вода глаза залила? Близорукость усиливается? Померещилось?

Девчонка уже уходила вдаль — какие ягодицы, какие ножки! — Наташа укладывалась на полотенце, а я, с мигом опавшим другом, торопливо выбирался на берег. Снова пришло наваждение: стреляю в Вику, а потом в мёртвого Пятачка. Почему в мёртвого, что за хрень?! Если он был мёртв, значит Белоснежка не предавала. Значит, ты чмо и нет тебе прощения.

Стоп, стоп. Без паники. Он был жив. Этот гад был живее всех живых. Я прав, я всегда прав. Я обязан был победить, у меня нет права на ошибку. Сгиньте, мать вашу! Все сомнения сгиньте! Я не дамся вам на растерзание. Я твёрд, я спокоен и непреклонен.

— Блин, ну ты замёрз! — воскликнула Наташа, едва я присел рядом. — Аж зубами стучишь. Ты как умудрился, вода же тёплая!

— Да ерунда! — отмахнулся я. — Дай глотнуть.

Она протянула мне пластиковую бутылку с лимонадом «Дюшес». Я сделал жадный глоток и заставил сердце биться ровнее.

— Это что за девушка была? — спросил.

— Какая? — удивилась Наташа.

— Да вот, с тобой разговаривала. Блондинка.

— Блондинка? — Наталья напряжённо принялась оглядывать окрестности. — Не обратила внимание. Одна девушка время спросила, да, с другими вроде не говорила.

— Время спросила… — я посмотрел на неё пристальнее. Показалось, что она лукавит. Или захотелось, чтобы так показалось? — Ну ладно.

— А что, знакомая?

Я отпил ещё.

— Вряд ли. Видимо, ошибся… На заводе у нас есть похожая.