Помню только вывод свой в реферате: «Лично я — против подобных издевательств, и никогда не заведу себе кадавра, даже став миллионером!» Меня тогда высмеяли, а после изменения моды, даже хвалили. Все произошло как-то сразу. И вот результат — получите и распишитесь!

За всеми этими воспоминаниями, не глядя подмахнула «отказ от претензий» за несвоевременную доставку, заслужив почти влюбленный взгляд посыльного — наверняка ему будет немалая премия за столь удачно провернутое соглашение — и проводила гостей.

И только после этого смогла взглянуть в глаза своей «второй половинке», чтобы, обняв это мохнатое недоразумение, разрыдаться со словами — «ну здравствуй, братик».

Одной рукой прижав к себе рыдающую девушку Тигр на пальцах второй показал «всевидящему оку» фигуру не сулящую ничего хорошего его непосредственному начальнику.

Звонок Вика отвлек от страданий, когда без всякого аппетита я в одиночестве ужинала в столовой подогретым куриным бульоном. Во всяком случае, вкус вполне соответствовал, а уж из какой птицы его готовила Рысь, оставалось только гадать.

То есть про одиночество — это я по привычке. Просто Кроха вел себя на удивление тихо, пристроившись возле меня на подобии коврика. От еды отказываться не стал, но управился с ней за секунду и теперь тихонько урчал, ласкаясь о коленку.

— Диана, это Степан, да, Викинг, да. — Голограмма зависла над столом, так как надевать визоры не хотелось. Просто вывела сразу изображение, чтобы и Кроха мог поглядеть. Но лохматый друг еще больше распластался по полу, видимо не желая влезать в мои дела, а может не хотел испугать рыжеволосого архитектора, который и без того запинался больше обычного.

— Здравствуйте, Вик, — я постаралась улыбнуться как можно дружелюбнее. — Что-то случилось?

— Нет, да, нет… То есть да, ничего особенного, да! — насколько я могла судить, он как раз находился возле своего маяка, ветер развивал пряди рыжих волос. — Просто хотел предложить, да.

— Что предложить?

Так и хотелось воскликнуть: «Смелее! Да говори уже толком!». Но, подавив зевок, смогла сдержаться.

— Да, Ди… Диана. Я вспомнил, что вы хотели поучиться сёрфу, да, серфингу, да…

— Конечно, до сих пор хочу.

— И вот… Да, это замечательный спорт, уверен, вам понравится. Да, понравится!

— Э-э. Я тоже так думаю.

— И вот, — глубокий вздох, словно перед прыжком в пустоту дал надежду, что я наконец услышу это самое предложение, — да, хочу вам предложить себя.

Парень вдруг покраснел и быстро поправился:

— Хочу предложить себя, в качестве инструктора, да, инструктора! Да.

Теперь мне с трудом удавалось не рассмеяться.

— Я очень рада, Вик.

— Вот завтра… в шесть утра, если не против. Да, если вы не против. Есть прекрасный уединенный пляж, да, совсем недалеко. Да, сам заеду на катере. Да, сам.

— Хорошо, Вик, я согласна.

— Пляж, да. Очень уединенный. Немного опасный. Да. И если согласитесь…

— Да, да, Вик, хорошо, согласна, — повторила более внятно.

— А, понял, Да, понял. До завтра. Да, до завтра, Диана!

— Счастливо, Вик.

Как только голограмма погасла, Кроха навострил уши и требовательно уставился на меня.

— Это Викинг, он этот дом строил, — пояснила я, — хороший парень и мой друг… Что еще-то тебе рассказать?

Оказалось, рассказать мне есть чего, так что, покончив с ужином, мы перебрались в гостиную. Я устроилась в уголочке дивана, обитого белоснежной мягкой кожей, а Кроха спокойно растянулся на остальных полутора метрах, устроив голову у меня на коленях, и два часа безропотно внимал моим откровениям, поглядывая изредка большими блестящими глазами и выражая чувства движением ушей. Я же, найдя благодарного слушателя, никак не могла остановиться, все говорила и говорила. Одно воспоминание цеплялось за другое, и конца края не было видно. Вспомнила и детство, и маму, и конную школу, и Глеба — заодно всплакнув в теплую шерсть о его недавней гибели — и друга Стешку, и мечты о Гугле, и репортаж с Викторией Райт. И как вот этот самый дом мечтала приобрести.

Пока рассказывала, ласкала мягкую шкуру своего кадавра, чесала за ушком — чисто автоматически, а он был этим вполне доволен. Урчание становилось все громче, или мне так казалось, паузы в рассказах все длиннее, и под конец, обняв голову своего монстра, я просто уснула на этом очень удобном диване, так и не сняв с себя ни камуфляж, ни кобуру с револьвером. Тяжеленькое выдалось воскресенье.

Ночью, слегка испугалась, проснувшись совершенно одна в полной темноте. Два часа ночи! Включив везде свет, перебралась в спальню, немного посетовав, что Кроха куда-то исчез. Впрочем, решила особо не нервничать — найдется. Мало ли, что ему надо. Раз рыбку раздобыть умудрился, значит вполне себе самостоятельный, когда нужно. Аккуратно сложила камуфляж, на минуту задумавшись, что пора бы обзавестись гардеробом в этом стиле, раз условия проживания этого требуют. И, завернувшись в одеяло, закрыла глаза, очень надеясь, что бесконечный выходной, наконец, останется позади и не преподнесёт до утра новых сюрпризов.

Едва дыхание успокоилось, и жена действительно заснула, Тигр перестал изображать из себя прикроватный коврик и аккуратно стянул одеяло. Во-первых, это ей только кажется что холодно, а трусило на самом деле от свалившихся переживаний, значит, уже через пару минут, перегреется и проснется, а надо, чтобы поспала — сон лучшее лекарство. А во вторых… Ну просто хотелось полюбоваться на свою женщину.

Адамиты все же удивительно красивые существа, Тигр не спеша плавно повел лапой вдоль позвоночника не касаясь тела — за лапой по спинке потянулась переливающаяся полоса, а бьющие слева и справа от хребта «фонтанчики» резко увеличили свою высоту и оплели конечность миниатюрными молниями, девушка во сне вздохнула и промурлыкала что-то ласковое. Пришлось, чтобы не разбудить её, отодвинутся подальше, и наслаждаться возникшей цветовой феерией с дальнего угла кровати. Постепенно буйство красок сошло на нет, а узор успокоился.

Вот посмотришь на такое чудо и на самом деле поверишь, что «по образу и подобию». Потому как по-другому ничем такую красоту объяснить нельзя. Каждый человек имеет на коже свой уникальный узор, сейчас он стабилен и позволяет себя рассмотреть, только пульсируя в такт биению сердца, а вот когда проснется — будет меняться каждый миг, отражая малейшие движения души. А уж как все это выглядит в движении — глаз оторвать невозможно. Каждый человек — симфония, с сотнями обертонов и тысячами подтекстов.

И становится очень обидно, когда все это если не скрыто, то приглушено одеждой. Нет, понятно разумеется, что красоту надо защищать, но все равно жаль. Гораздо хуже, когда в завораживающих переливах отчетливо проявляются уродства. И если травмы и мелкие недостатки не нарушают восприятия, в конце концов, абсолютное совершенство — мертвая, по сути, вещь, то уродство душевное…

Ведь при такой телесной открытости, малейшее вранье, несоответствие внутреннего и внешнего, режет диссонансом даже не уши — душу. И ведь чем глубже проникла эта проказа в человека, тем ярче и вычурнее становятся наряды, будто пытаясь скрыть собственную суть или заместить отмершую часть души яркой и дорогой тряпкой.

Это явление само по себе удивительно — ведь адамиты по отношению к собственной красоте абсолютно слепые. Поневоле поверишь, что эпизод «изгнания из рая» (к слову, а ведь одежда-то тоже появляется впервые в этом эпизоде) имеет под собой практически документальную основу.

Тряхнув ушами, отгоняя невесть откуда взявшиеся философские мысли, Тигр открыл рот, чтобы «откусить воздух» и дополнить видимое глазами и ощущаемое носом и вибриссами еще и самым надежным способом обоняния. Это невозможно сравнить ни с чем — запах любимого человека смешанный с твоим собственным…

Только ради этого и стоит жить (на самом деле была и более высокая цель, но о грустном Тигр в этот миг предпочел не вспоминать, потому врал самому себе самозабвенно), потому как умереть каждый готов куда как за меньшее.