Пробую — кусок жилистый, но есть можно.

В ближайшие выходные решено устроить показ мод.

Дафна говорит:

— Ну, Саша, ты у нас самая большая модница! Не ударь в грязь лицом!

Быть самой большой модницей здесь совсем не трудно — надо только являться на субботний ужин в юбке вместо шорт. Но показ мод — это моя стихия. Натянув недавно купленный на улице Яффо овероль с уймой карманов, туго перетянутая широким поясом и с молнией, распахнутой на груди почти до пупа, я, балансируя на высоченных каблуках, прохожу по столам, сдвинутым в линию вместо подиума, старательно вертя бедрами и взмахивая накрученными локонами. Мое выступление вызывает бурю криков, свиста и аплодисментов. За мной, осмелев, выходят и остальные девчонки, вырядившиеся кто во что горазд. Всеобщее восхищение на глазах у Рони очень приятно, но еще приятнее сознание, что я не просто участница, а лидер и наставник остальных девчонок. Даже Шоши, и та выходит в придуманном мною наряде: в косыночке, шортах и ковбойских сапогах: ни дать, ни взять пионерка поселенческой эпохи.

— Как ты не падаешь в этих туфлях? — с уважением спрашивает меня Дафна.

— Подумаешь! Я в таких раньше на работу каждый день ходила. Утром надевала и вечером снимала, — небрежно бросаю я. — Это тебе не винтовку чистить…

Проклятые автоматы раздали немедленно по прибытии в Итав. Был инструктаж по применению, хранению и чистке личного оружия, но я пропустила его мимо ушей, как нечто, что “господам, а не нам”. Я тут единственная, не служившая в армии, и понятия не имеющая, что делать с этой железякой. Не могу представить, чтобы мне когда-нибудь понадобилось отстреливаться. “Узи” мирно покоится под кроватью. Я иногда натыкаюсь на него, когда ищу Шери, и запихиваю поглубже.

После демонстрации мод ко мне подходит Рони и протягивает какой-то твердый желто-зеленый фрукт. Фрукт странно пахнет.

— Что это?

— Манго, — говорит Рони. — Индийский фрукт, очень полезный.

— А как его едят?

Перочинным ножичком Рони отрезает золотистый кусочек.

— На, попробуй, только шкурку не ешь.

— Вроде вкусный, только запах непривычный…

— Решено разбить в Итаве опытную плантацию — деревьев пятьсот — семьсот пятьдесят. — Я рекомендовал поставить тебя ответственной за этот проект. Хочешь?

Я беру из его рук драгоценный плод и подношу к лицу. О, как дивно пахнет это золотистое чудо!

— Вот оно! То, что будет только у нас! — счастливо выдыхаю я.

— Да, пока их почти никто не выращивает. Это тебе не баклажан, килограмм за лиру в базарный день.

Какой великий взлет для рядовой труженицы полей! Что там какие-то Шошины ясли: теперь у меня своя плантация экзотического сокровища!

Сажали, как всегда, все вместе, но я чувствовала себя хозяйкой, потом уже самостоятельно высаживала новые деревца взамен не привившихся. По утрам я больше не лезу в общий грузовик, до плантации меня подвозит на тракторе Ури.

— Видал, через несколько лет мы завалим всю страну нашими манго! У нас будут разные сорта! — хвалюсь я. Ури недостаточно впечатлен. — Мои манго — одни из первых во всем Израиле! В Европу экспортировать будем и продавать там на вес золота!

— Ладно тебе, Сашка, — смеется Ури. — Подумаешь — фрукт выращиваешь! Тебя послушаешь, можно подумать, ты пенициллин изобрела!

Он довозит меня до плантации и оставляет там одну до обеда. Быть самой по себе приятно. Я брожу, мажу стволы известью, проверяю систему полива. Часов у меня нет, но когда солнце поднимается достаточно высоко и живот начинает бурчать от голода, с нетерпением принимаюсь высматривать свой транспорт. Трактора все не слышно и не видно, зато на соседний холм прибредает с своими козами арабский пастушонок. Делать ему нечего, и он следит за моими действиями, время от времени истошно покрикивая на своих подопечных. Это меня смущает. Во-первых, вокруг ни души, мало ли что ему в голову придет, во-вторых — даже пописать невозможно.

Наконец является Ури.

— Сашка, а давай я буду тебя охранять! — с восторгом придумывает себе важное дело этот болтун. — Ты так не смотри, — добавляет он. — Я — десантник, в ударных частях служил!

— Ну да, я окучивать, поливать буду, а десантник — на холмике посиживать и любоваться, как на меня глазеет еще один бездельник!

В последующие дни пастух продолжает выгонять своих коз на соседние совершенно лысые барханы. Видимо, ему интересно следить за моими опытными земледельческими приемами. Или за моими голыми ляжками. Может, выудить из-под кровати и приволочь сюда на всякий пожарный покрывшийся ржавчиной узи? Я представляю себе, как весь день огромная тяжелая махина будет хлопать меня по попе, — не бросишь же автомат за кустом! — и отказываюсь от этой мысли. К тому же, я не умею стрелять. Скажи я только слово, и, конечно, меня, неженку и слабачку, без малейшего военного опыта, охотно заменят на какую-нибудь более геройскую личность — скажем, Дафну, а то и Шоши… А может, установить добрососедские отношения — помахать пастуху рукой, или прокричать что-то идущее от сердца, вроде “Аллан у саллан”? Увидит, какая я милая, и сразу отбросит возможные дурные намерения, типа изнасиловать и убить сионистку в этом пустынном месте… А вдруг, наоборот, припрется развивать и углублять международную дружбу?…

На следующее утро я сменяю белые шортики, оставляющие половину задницы снаружи, на длинные холщовые штаны с множеством карманов. Один из них оттягивает перочинный ножик. В последующие дни каждый из нас торчит на своем участке, полностью игнорируя присутствие другого: мы напоминаем две половинки экрана, одновременно показывающие две не связанные между собой реальности.

Площадка перед столовой вроде форума. Вот и сейчас там жарко спорят Рони и Дафна.

— Все, — заключает Рони, — я звонил врачу, и вас необходимо проверить!

— Что за глупости, — машет рукой Дафна, нервно почесываясь, — я себя прекрасно чувствую!

Несмотря на возражения, Рони везет девушку и еще троих ребят в Нааран, в ближайший медпункт. Оказывается, они опрыскивали поле от какой-то напасти, и то ли ветер не в ту сторону подул, то ли сами из шалости или по ошибке окатили друг друга ядовитой жидкостью. Теперь у них берут кровь на анализ.

Небрежных работников отчитывают, раздают им маски, рукавицы, и на следующий день они опять выходят травиться в поле. Маски и рукавицы валяются на дне грузовика.

Больше всего пугают рассказы про иерихонскую розу. Несмотря на романтическое название, это вовсе не цветок, а след от укуса какой-то страшной здешней мухи. Говорят, что рана не заживает месяцами и навсегда оставляет тяжелый уродливый шрам.

— Рони, а если меня эта иерихонская муха в лицо укусит, ты меня все равно будешь любить?

— Особенно, если в нос, — уверяет Рони, — просто жалость, что она пока еще тебя не укусила.

Пока иерихонская муха вообще никого не укусила. Может, это просто часть фольклора — жуткие россказни отважных британских первопроходцев, посещавших в прошлом веке долину Иордана в сопровождении местных проводников и старательно отмечавших в дневниках, что белый человек в здешних местах выжить не в состоянии. Зато скорпионы действительно кусаются постоянно.

— Это не опасно, — утешает Ицик толстого Эльдада. Все стоят вокруг и сочувственно ужасаются кошмарному виду его ноги. Никому, кроме самого Эльдада, не хочется легкого исхода.

— Наверное, все-таки не выживет, — тихо, но слышно предполагает Ури.

— Почему не выживет? — не соглашается Дафна. — Если вовремя ампутируют, еще есть шанс…

Эльдад держится за ногу и всхлипывает. Нога страшно распухшая, хотя она и до укуса большим изяществом не отличалась.

— Болит ужасно, — подвывает эконом.

— Яд скорпиона убивает только детей и беременных, — пренебрежительно машет рукой Орит, закаленная зверскими методами сведения волос.

— Я еще совсем дитя, — всхлипывает неженка.

Рина, тронутая его муками, берет страдальца за руку. Кончается дело поездкой в Иерусалим, в больницу “Адасса”, в сопровождении доброй Рины. Я ужасно боюсь скорпионов, поэтому, когда хожу по газонам, стараюсь внимательно смотреть под ноги, не шевелится ли что-нибудь в траве. Как-то вечером я вошла в прачечную забрать белье, и когда включила свет, успела заметить отвратительное гигантское насекомое, мчавшееся прямо к моим ногам с поднятым, как парус, хвостом. Я отпрыгнула, схватила метлу и после нескольких промахов сумела пришибить гадину. С этих пор, входя в темное помещение, я всегда первым делом включаю свет и осматриваю пол.