— Оставь! Дети — это тебе не доходная статья хозяйства!

Но я тоже чувствую, что этот уход значит больше, чем просто исчезновение подруги и милой, всеми любимой девочки. Как будто их разочарование доказывает всю бесперспективность эксперимента под названием Итав.

Так же, по-видимому, восприняли это и остальные “ветераны”. Вдруг, словно очнувшись от прекрасного сна, огляделись вокруг и отдали себе отчет в неисчислимых сложностях и сомнительных выгодах пребывания здесь, у черта на куличках… Каждым овладел страх, что другие уже где-то, а он — нигде… Никому не хочется остаться тем последним, которому предстоит выключить свет.

— Для кого мы здесь вкалываем? — то и дело говорит Эльдад. — Мы хотим построить свое будущее, а тут — пропасть долгов, черная дыра!

— Здесь невозможно растить детей! — поддакивает все еще незамужняя, но далеко загадывающая Рина.

— Здесь нет для меня девчонки, — покусывая травинку и поглядывая в мою сторону, говорит Ури.

— У меня аллергия на солнце! — запальчиво заявляет Дов, озабоченно рассматривая родинку на груди.

— А на воду и на воздух у тебя нет аллергии? — не выдерживаю я.

— Нет, ты что? Я серьезно! Смотри, — он начинает сдирать с себя рубаху, — вот полюбуйся! Я, когда приехал сюда, у меня ни единой родинки не было, а теперь?!

— Говорят, такая смерть — самая мучительная, — сострадаю я, обозрев бесконечное множество темных пятен на волосатой груди.

— Сюда заходит один автобус в день!..

— У меня все приятели — кто в Индии кайфует, кто в Таиланде гуляет, кто по Эквадору путешествует… Меня кореш давно в Гоа зазывает…

Через две недели Тали и Амос погрузили на грузовик свои пожитки и уехали, пообещав навещать. Я смотрела вслед машине, и на душе была тоска, как будто меня забыли. Осиротевший детский домик заперли, и показалось, что из кибуца улетучилась душа. Стало ясно, что этот уход означает конец счастливых времен.

Так оно и есть. В один из вечеров нас удостаивает своим посещением Ицик. Он сообщает, что на данном этапе Объединенный кибуц принял решение не селить семейные пары в Итаве, а оставить здесь только одинокую молодежь.

— Почему? Какая разница? — я испуганно смотрю на Рони. А вдруг он пожалеет, что женился… Вдруг скажет: “Ну, раз так, то…”

— Мы пришли к выводу, что здесь пока нет необходимых условий для семей, для детей. Мы зазываем людей уже почти три года, но, несмотря на тяжелое экономическое положение, семьи с детьми сюда не идут. Если и находятся желающие жить в Бике, то — в более благополучных Нааране и Гильгале. А есть еще и мошавы вроде Аргамана или Гитита, с их частными хозяйствами, и городские поселения, вроде Эфраима, где коттедж для молодой семьи стоит гроши… Так что решено пока опираться на молодежь. Холостяки приходят и уходят, но это меньше дестабилизирует остальных… Абсорбция семьи в кибуце требует гораздо большего вклада, и нет смысла тратить деньги впустую.

— Но у нас нет никаких детей… — мне так не хочется быть виноватой в нашем изгнании. Я боюсь, что Рони, душу вложивший в Итав, будет убит сообщением, но он перебивает меня и говорит:

— Ицик прав, Саш. Сегодня детей нет, а завтра они могут быть. А что нам предлагают? — спрашивает он деловито.

Такой он — Рони, во всем видит лучшую сторону, новые перспективы и возможности. Пока я приживаюсь и привязываюсь к старому месту, он уже ищет что-то новое.

— Есть несколько кибуцев, заинтересованных в вас, с вашим опытом проживания в Гиват-Хаиме и в Итаве. В течение нескольких дней с вами свяжутся представители их приемных комиссий.

— А на каких условиях нас примут в другой кибуц?… — Рони начинает уточнять детали, и становится ясно, что решение оставить Итав им принято. Впереди — новая жизнь.

После ухода Ицика я спрашиваю Рони:

— А ты хочешь уйти в другое место?

Он пожимает плечами:

— Наверное. Ицик прав — здесь мы и вправду в тупике. Люди не идут к нам! Мы не оказались ни для кого привлекательными… Это кайфовое место, и молодежи здесь хорошо, но мы свое сделали… — Он уже говорит так, как будто сам уже не часть этой молодежи, а принадлежит к руководству, и добавляет: — В большом кибуце я могу сам расти, заниматься многими интересными вещами, а тут что?

Рони понравился кибуц Гадот, и мне тоже. Он похож на Гиват-Хаим, только немного меньше, и не в прибрежной части страны, а на севере, в Верхней Галилее, у подножья Голан. Дорога в него пролегает через Тверию, под эвкалиптами вдоль берега Кинерета, а затем петлями поднимается на луга Верхней Галилеи, и сверху открывается изумительный вид на голубую арфу Тивериадского озера, утопающего в зелени холмов… За Рош-Пиной, на перекрестке Маханаим, дорога сворачивает к кибуцу.

Гадот значит “Берега”, берега Иордана, разумеется. Кибуц мирно лежит в зеленой долине реки, поросшей туями и эвкалиптами. До шестьдесят седьмого года Гадот подвергался постоянным обстрелам с сирийских позиций на Голанах, откуда вся долина видна, как на ладони. Про трагическую судьбу кибуца даже песня была сложена, в которой рассказывалось о девочке из Гадота: малышка вышла из бомбоубежища и увидела, что в кибуце больше нет домов… В песне говорилось, что до тех пор, пока не повернутся вспять воды Иордана, ничто больше не будет грозить мирной жизни людей в долине. Гостей возят на гору, где превращена в монумент бывшая сирийская позиция.

Теперь бомбоубежища в Гадот закрыты, ряды каменных домиков увиты лозами и окружены цветами, а детские ясельки и садики полны славными ребятишками. В центре поселения возвышаются красивая столовая и огромный концертный зал, а в конце красивой аллеи ждет наступления длинного лета большой голубой бассейн с зелеными лужайками и белыми лежаками… Нас сводили даже в кибуцный магазин. В Итаве торговали лишь сигаретами, тампонами, маслом для загара, большими банками с моющей пастой “Амой” да жетонами для телефона-автомата. Ничего другого и не требовалось. Здесь же покупательная способность провоцировала кучу потребностей, и на полках красовалась косметика, клетчатые мужские рубашки, женские кофточки, детские игрушки, картинки в рамочках, плетеные салфеточки, вазочки и прочие предметы, украшающие быт. На фоне этого благополучия Итав казался трудовой колонией.

— У нас чудесные возможности для того, чтобы растить детей, — сказала глава приемной комиссии. — В Тель-Хае предлагаются интереснейшие курсы для наших женщин, от терапии методом Александра и до тканья ковров… К нам регулярно приезжают лекторы, фокусники, мимы… Разумеется, у нас есть парикмахерская, каждую неделю бывает косметичка из Рош-Пины, — небрежно, но коварно добавила тетка.

— А где я буду работать? — я делаю вид, что дешево не продамся.

— Большинство женщин у нас работают в детских учреждениях — яслях, детских садах. Начальная и средняя школа — тоже здесь, у нас, а старшеклассников возим в районную. Способным ребятам обеспечена возможность сдавать экзамены на аттестат зрелости, и после армии кибуц оплачивает некоторым обучение в высших учебных заведениях, — продолжает тетка рассыпать соблазны.

— А какие в Гадот отношениями между людьми? — допытывается Рони, которого не волнуют косметички и парикмахеры. Рони не спрашивает, где он будет работать, не потому что ему все равно, а потому что уверен: любая работа будет для него только начальной ступенькой. Он создан для того, чтобы стать руководящим товарищем.

Тетка всплескивает руками:

— Изумительные! Конечно, мы слишком большое хозяйство, чтобы все дружили со всеми, нас почти сто пятьдесят человек, но никаких социальных проблем нет. А ты, Саша, такая молодая, ты не боишься, что тебе окажется не просто жить в коммуне? Вдруг захочется взбунтоваться против общинной дисциплины? — и она посмотрела на меня так, как будто подозревала, что именно я способна внести разлад в дружную, незамутненную дрязгами жизнь товарищей.

— Не знаю, — признаюсь я честно. — Собственно, я прямо из родительского дома попала в кибуц. Жить самой по себе, без посторонней указки, как-то не пришлось. Может, и надоест когда-нибудь. Но пока нравится…