Недолгими были хлопоты у губернатора. Получили новые бумаги к уездным властям – и снова в дорогу…

По мере приближения к Святогорскому монастырю все больше одолевала Тургенева настойчивая мысль – заехать в Тригорское. Еще в Петербурге слышал Александр Иванович, что перед дуэлью имел Пушкин важнейший разговор с дочерью владелицы Тригорского, баронессой Евпраксией Вревской. Как же не узнать тайное, что должно стать явным для истории?

Жандармский капитан не расставался с Тургеневым ни на минуту. По-видимому, его больше интересовали живые, чем мертвые. Оставили гроб Пушкина на последней почтовой станции, чтобы везли его прямо в монастырь, и поехали в Тригорское.

…Несколько месяцев назад Пушкин был здесь последний раз. В ту пору весна делала только первые, робкие шаги, но уже гомонили, хлопоча о гнездовье, озорные грачи. Синевой подернулись снега на Сороти. В перекличку с колоколами Святогорского монастыря звенел, сбегая с пригорка, проворный ключ.

В аллеях Михайловского парка ветер переговаривался со старыми липами. На липах медленно колыхались черные, мокрые ветви.

Печален был одинокий поэт. Здесь провел он годы заточения. Рядом с его кельей старая нянька Арина Родионовна вздыхала о горькой участи любимца.

Навсегда затихли ее медленные шаги. Не придут сюда ни Дельвиг, ни Пущин – друзья светлых лицейских дней. Одного давно уж нет в живых, другой далече. Разлетелись в разные стороны молодые обитательницы Тригорского. Только шумит да шумит опустевший парк.

Пушкин подолгу бродил по заснеженным аллеям. Что там, в Петербурге?..

А там известно что: царь, Бенкендорф, Уваров, великосветская чернь и холопы от литературы… Остановился, вглядываясь в светлеющие дали: что творится с Ташей? Молчат дремучие ели. Нет ответа.

Александр Сергеевич вернулся в дом. Стал писать в Москву, Погодину: «сегодня еду в Петербург…»

И уехал. По дороге остановился в Голубове, у Вревских. Ахнула от радости Евпраксия Николаевна. Потом долго, не торопясь, вспоминали былые годы, боясь пропустить самую малую безделицу. Счастлив тот, кто бережет воспоминания, если не суждено ему иное счастье.

«Поклон вам от холмов Михайловского, от сеней Тригорского, от волн голубой Сороти…»

У крыльца усадьбы Вревских уже стоял почтовый возок. Пушкин заканчивал письмо поэту Языкову, с которым пировал когда-то и в Михайловском и в Тригорском. Написал о голубых волнах Сороти и тяжело вздохнул. Еще скована Сороть, но вот-вот освободится. А как сбросить оковы с самого себя?..

Рука снова потянулась к перу. Получит письмо в своей далекой деревне Николай Михайлович Языков и прочтет совсем неожиданные строки:

«Пришлите мне ради бога стих об Алексее божьем человеке, и еще какую-нибудь Легенду. Нужно».

Евпраксия Николаевна Вревская стояла на крыльце до тех пор, пока не скрылась кибитка за поворотом. Александр Сергеевич уезжал в Петербург, полный новых замыслов. Должно быть, потому все больше светлели, казалось, вешние дали…

…Теперь на Псковщине стоят трескучие сретенские морозы. Скрипят на морозе полозья саней, в которых везут гроб Пушкина в Святогорский монастырь. Закутавшись с головой в дорожную шубу, едет в Тригорское Александр Иванович Тургенев, а рядом с ним сидит жандармский капитан.

В Тригорском встретили нежданных гостей Прасковья Александровна и младшие ее дочери, совсем маленькие девочки, сменившие разъехавшихся старших дочерей. Прасковья Александровна уже знала о смерти Пушкина, но только из писем. Дочь свою Евпраксию еще не видала.

Хозяйка радушно угощала гостей чем бог послал и украдкой испуганно поглядывала на жандармского капитана. Разговор не ладился, к тому же путники спешили в монастырь.

В монастыре установили гроб в церкви, распорядились насчет рытья могилы и вернулись ночевать в Тригорское.

Неутомим был жандармский капитан, но и его одолела наконец усталость. Капитан ушел спать.

Александр Иванович остался наедине с хозяйкой. Только теперь он мог рассказать ей обо всем, что произошло в Петербурге, но, кажется, самым наглядным свидетельством всех петербургских событий был для тригорской помещицы гость в голубом мундире. С опаской спрашивала Прасковья Александровна: чего ради приставлен к Тургеневу этакий караул? Как мог, успокаивал ее тревогу Александр Иванович и просил непременно отписать ему все, что узнается от баронессы Вревской.

Прасковья Александровна обещала и, вернувшись мыслями к Пушкину, топила каждое слово в горьких слезах. Плакала и опять оглядывалась на двери, за которыми почивал необыкновенный гость…

Под утро путники выехали в Святогорский монастырь. Туда пришли крестьяне из Михайловского. Могилу все еще рыли. В церкви пели последнюю панихиду. Когда открывались двери, было отчетливо слышно, как ударяются заступы о промерзшую землю.

В седьмом часу утра вынесли из церкви гроб. Подле него шел, зевая, невыспавшийся жандармский капитан. Опустили гроб в могилу. Застучали комья земли, ударяясь о гробовую крышку…

Когда все было кончено, Тургенев взял горсть земли со свежей могилы и несколько сухих ветвей с дерева, которое росло рядом. Жандарм наблюдал, не скрывая любопытства; впрочем, ни о чем не спросил.

Только в Пскове он, спеша в Петербург, расстался наконец с Тургеневым. Александра Ивановича удержала обычная его любознательность – надо было осмотреть псковские древности.

Приехав в Петербург, Тургенев не забывал о хозяйке Тригорского. Что нового узнает она от своей дочери, которой доверился Пушкин в роковые для него минуты? Несколько раз будет запрашивать Александр Иванович, пока наконец придет ответ:

«Теперь пишу вам без боязни, чтобы нескромные глаза не взглянули на мои строки… – Сейчас откроет что-то очень важное Прасковья Александровна: – Мы не будем спокойны, пока не скажете откровенно, не навела ли вам незабудка какой новой неприятности…»

О ком она говорит? О госте в голубом мундире, появление которого в Тригорском так ее поразило? Но ведь объяснял же Александр Иванович ясно, что сопровождает гроб Пушкина по прямому распоряжению царя. Может быть, пишет так иносказательно госпожа Осипова о незабвенном поэте?.. Вот и изволь разгадывать тригорские ребусы! И еще подчеркивает Прасковья Александровна, что пишет на этот раз без боязни нескромных глаз:

«…многое бы должно вам рассказать, чтобы вполне изъяснить все, что у меня на душе, и что я знаю… – Письмо только дразнит своей таинственностью: – …ужас берет, когда вспомнишь всю цепь сего происшествия…»

Вот и все. Никогда ни словом не обмолвится почтенная госпожа Осипова о том, что рассказывала ей Зизи, что узнала Зизи в Петербурге от самого покойника. И заключит осторожная владелица Тригорского свое письмо утешением Александру Ивановичу, взятым из священного писания: «Блаженны изгнанные правды ради, блаженны жаждущие правды, яко те насытятся».

Где же правда о гибели Пушкина?

Если немели уста тригорской помещицы, писавшей Тургеневу с оказией, минуя почту, то что же сказать о тех, кто жил в императорской резиденции? Софья Николаевна Карамзина писала брату в Париж:

«Бедный, бедный Пушкин! Как он должен был страдать все три месяца после получения этого гнусного анонимного письма, которое послужило причиной, по крайней мере явной причиной несчастья столь страшного…»

Итак, Софи писала о причине явной. Стало быть, были и другие причины, тайные? Но останавливается в начатом разбеге ее перо.

Андрей Николаевич Карамзин, бережно хранивший семейные письма, приходившие из Петербурга, мог бы перечитать одно из предыдущих писем сестры. Правда, Софи писала его до свадьбы Дантеса, когда многому сама не верила. Но и тогда знала она со слов самого Пушкина, может быть, самое важное.

«Слышал бы ты, – писала тогда Софи, – с какой готовностью он рассказывал сестре Екатерине о всех темных и наполовину воображаемых подробностях этой таинственной истории; казалось, он рассказывает ей драму или новеллу, не имеющую никакого отношения к нему самому».