Жорж не стал слушать.

– Мы поговорим в удобную для вас минуту, батюшка! Сейчас я удаляюсь для важнейшего дела. Я еще не отправил ни цветов, ни записки моей невесте…

Предстоящая свадьба барона Дантеса-Геккерена возбуждала все больше толков. Пушкин оставался внешне спокоен.

27 ноября, он, верный слову, занял свое место в партере Большого театра. Автор «Капитанской дочки» пришел приветствовать автора «Ивана Сусанина». И музыка начала величавую быль…

В антракте публика вызывала Глинку. Глинка укрылся в своей ложе. Тогда люди устремились к Пушкину. Это было похоже на единую общую овацию – в честь поэта и музыканта, побратавшихся на одном пути.

Овация долго не утихала. Но она не была единодушна. В тот же вечер, еще до окончания спектакля, великосветская чернь произнесла и свой приговор: музыку Глинки назвали мужицкой и кучерской.

– Это хорошо, – отозвался Глинка. – Кучера дельнее господ…

Пушкинский застольный экспромт, написанный на обеде в честь Глинки, оказался пророческим. Вокруг «Ивана Сусанина» злоба уже скрежетала. Даже Булгарин при всем своем музыкальном невежестве счел нужным охаять музыку Глинки.

События, разыгравшиеся в оперном театре, касались, конечно, не только музыкантов. «Современник» Пушкина, во всяком случае, не останется в стороне. Но кому поручить статью? Одоевский будет писать в газетах. Мысль Пушкина остановилась на Гоголе. Он, Гоголь, еще до отъезда за границу познакомился с оперой Михаила Глинки на первых репетициях. Он, Гоголь, увидел в его опере прекрасное начало. Гоголь и должен об этом написать. Пусть потрудится для «Современника» из своего прекрасного далека!..

– Каковы ваши дальнейшие планы, Михаил Иванович? – расспрашивал Глинку Пушкин.

– С юности тревожит мое воображение, Александр Сергеевич, – отвечал, смущаясь, Глинка, – ваша Русланова поэма. Когда я учился в пансионе с вашим братом, Лев Сергеевич читал нам ее на память до выхода в свет.

– Узнаю Льва! – Пушкин рассмеялся. – Он всегда обгонял печатный станок. Однако слушаю вас с живейшим любопытством.

– Теперь, когда силы мои укрепились, я бы хотел…

– Многое надобно будет переделать в поэме, – Александр Сергеевич отдался своим мыслям.

– А какие же именно перемены вы имеете в виду?

– Экой вы нетерпеливый! Побеседуем о том на досуге непременно!

Забыл, должно быть, Александр Сергеевич, как в свое время уверял, что он не пошевелился бы и для самого Россини.

А вот с Михаилом Глинкой важный разговор непременно состоится! Если же и не быть этому разговору, то не по вине Пушкина. Кто знает свое будущее, может быть, и совсем близкое?..

В Петербург приехал Александр Иванович Тургенев, автор «Парижских писем», которые с такой охотой напечатал Пушкин еще в первом номере «Современника».

Знакомство поэта с семейством Тургеневых было давнее, прочное. Когда-то Александр Иванович вез юного Пушкина из Москвы для определения в Царскосельский лицей. После лицейских лет поэт близко сошелся с братом Александра Ивановича – Николаем. Николай Тургенев не оказался среди участников декабрьского восстания, он был в это время за границей. Но его прежние связи с осужденными были так глубоки и с такой очевидностью раскрылись на следствии, что Николай Тургенев, отказавшийся явиться в Россию для суда, был заочно приговорен к смертной казни и обречен на вечное изгнание.

Положение Александра Ивановича, уже в то время видного петербургского чиновника, стало весьма щекотливым, хотя он и не был причастен к политической деятельности брата. В ту мрачную пору представители высшего света припадали к стопам его величества в неистовом холопстве и одновременно деловито хлопотали о переводе на себя имущества осужденных. Александр Иванович проявил твердость – не отказался от брата и не порвал связи с ним. Он вовсе этого не афишировал, сохрани бог! Но он сменил спокойную карьеру, уже сделанную в Петербурге, на кочевую жизнь ученого странствователя.

Человек выдающегося образования и неуемной любознательности, Александр Иванович занялся поисками в иностранных архивах документов, относящихся до русской истории. Талант следопыта и настойчивость привели его к находкам поистине драгоценным. Эта деятельность Тургенева не получила официального признания со стороны русского правительства, но и не подвергалась запрету. Так изобрел он для себя занятия, позволявшие общаться на чужбине с братом-изгнанником. Это было тем легче и незаметнее осуществить, что у Александра Тургенева было столько же знакомых в Париже, сколько в Петербурге, и, пожалуй, не меньше того в Риме или в Лондоне. Будучи в Париже, русский путешественник заводил эти знакомства повсюду: в аристократических салонах Сен-Жерменского предместья, среди ученых Сорбонны, между артистами и писателями; из Сорбонны спешил в театр; с проповеди знаменитого церковного проповедника в тесную храмину, где спорили об учении Сен-Симона или о немецкой философии, а оттуда в министерский или литературный салон.

В «Хронике русского», которую напечатал в первом номере «Современника» Пушкин, мелькали имена Гизо и Тьера, Шатобриана, Ламартина, Скриба, Мюссе. Русский путешественник обсуждает литературные новинки с Мериме, обедает с потомком Микеланджело, спорит с Делилем о нравственном состоянии Франции и слушает перевод на французский язык пушкинских «Цыган». Он читает нашумевшую книгу Токвиля об американской демократии, наблюдает уличный карнавал, читает только что появившуюся статью о египетских иероглифах, обсуждает смену французского кабинета министров и – как будто бы ему отпущено в сутках вдвое больше часов, чем всем людям, – изучает в парижских архивах один фолиант за другим!

«Я совсем не охотник до наук точных, – пишет из Парижа Тургенев, – а еще менее знаток в оных, но по необходимости должен изредка заглядывать в Академию по понедельникам, для того чтобы быть аu courant[5] главных открытии, даже попыток в том, что делается немногими для всех и каждого. Иначе взгляд на мир нравственный, на мир интеллектуальный и даже политический будет неверен. Энциклопедический взгляд не мешает специальности, а с тех пор, – заключает русский энциклопедист, – как я справляюсь об успехах машин и о газе, я лучше сужу о Людовике XIV и о Петре Великом».

Александр Иванович проявляет истинное вдохновение, когда скромно перечисляет свои драгоценные находки в парижских архивах или мечтает сверить сокровища, добытые во Франции, с материалами русских архивов…

Александр Иванович Тургенев верен себе и в новой своей «Хронике», которую перечитывает, готовя ее для журнала, редактор-издатель «Современника». Он заверяет, что в Париже и в Лондоне можно собрать ценнейшую библиотеку книг о России, о ее отношениях с Востоком. Он познакомился с неизданными страницами записок знаменитой Рекамье. Он торопится сообщить, что в Париже выходит книга о пребывании Вольтера в Англии со многими новыми подробностями и документами. Александр Иванович с величайшим трудом нашел в Париже любопытную книгу американца Чаннинга о Мильтоне, чтобы вручить ее Шатобриану. Его заботит мысль: успеет ли Шатобриан познакомиться с ней раньше, чем выйдет в свет его перевод мильтоновского «Потерянного Рая»? Тургеневу удалось уличить знаменитого церковного оратора Франции в том, что тот во славу божию извратил в своей проповеди цитату из Монтескье, и это занимает русского путешественника не меньше, чем услуга, которую он хочет оказать Шатобриану.

Он успел посмотреть в парижском театре пьесу Скриба о князе Потемкине-Таврическом и дает ей предельно краткий, но выразительный отзыв: «Я давно так не смеялся». Еще бы! Ученые и литераторы Франции знают о России гораздо меньше, чем знает о Франции Александр Иванович Тургенев, не принадлежащий ни к ученому сословию, ни к записным литераторам.