Стремителен становится отныне поэт. Он посылает за пистолетами. Он дает Данзасу всего один час для неотложной отлучки. Условился с ним о скорой встрече вне дома и, оставшись один, стал одеваться на выход. Теперь Александр Сергеевич будет сам считать минуты до встречи с противником. Нет больше нужды беспокоиться виконту д'Аршиаку.

Но виконт напоминает о себе новым письмом.

«Оскорбивши честь барона Геккерена, – пишет д'Аршиак, – вы обязаны дать ему удовлетворение. Вы обязаны найти своего секунданта. Речи не может быть о том, чтобы вам его доставили. Готовый со своей стороны явиться в условленное место, барон Жорж Геккерен настаивает на том, чтобы вы соблюдали узаконенные формы…»

Пушкин читает рассеянно, бегло. Ништо ему все настояния виконта д'Аршиака, когда вот-вот явится к нему славный Данзас!

Д'Аршиак считает, что пора прибегнуть к прямой угрозе, чтобы защитить честь барона Жоржа Геккерена.

«Всякое промедление, – значится в письме, – будет рассматриваться им как отказ в том удовлетворении, которое вы обещали ему дать, и как намерение оглаской этого дела помешать его окончанию…»

Вот до чего дошел изысканно вежливый виконт д'Аршиак.

Пушкин дочитывает запоздалое письмо и отбрасывает его в сторону. Скорее одеваться!

Тщательно вымылся. Оделся во все чистое. Приказал подать бекешу. Выйдя на лестницу, решил, что лучше надеть шубу. Вернулся. («Эх, не надо бы возвращаться: дурная примета!») Надел шубу и снова вышел из дома.

Был час дня. День хмурый, ветреный.

Вскоре Пушкин вместе с Данзасом был у д'Аршиака. Д'Аршиак, обмениваясь официальным рукопожатием с секундантом Пушкина, едва может скрыть свое удовлетворение. Он принудил Пушкина действовать, хотя для этого и пришлось применить крайние меры. Зато теперь снова изысканно вежлив виконт. Теперь никто не обвинит его в недопустимых затяжках. Ему по душе и выбор, сделанный Пушкиным: офицеры сведущи больше других русских в дуэльных обычаях.

Пушкин между тем обращается к Данзасу:

– Я хочу посвятить вас во все обстоятельства дела.

В сущности Данзас все уже знает. Стало быть, Пушкину важно изложить события в присутствии секунданта противной стороны. И еще одно понимает Данзас. Волею судьбы он вовлечен в дело, которое касается не только Пушкина и его семьи, не только собственной участи Данзаса как секунданта, но и всей России. Он слушает с напряженным вниманием, стараясь не упустить ни слова.

Пушкин начал с того, что он получил в минувшем ноябре анонимное письмо, автором которого был барон Лун Геккерен…

Д'Аршиак удивленно поднимает глаза: в оскорбительном письме, которое прислал Пушкин барону Луи, об этом нет ни слова. Но виконт не считает нужным перебивать.

Александр Сергеевич продолжал: он тогда же послал вызов барону Жоржу Геккерену. Узнав после того о возникшем намерении господина Геккерена свататься к его свояченице, он, Пушкин, отступил от своего вызова, но потребовал прекращения всяких отношений между обоими семействами.

Д'Аршиак в знак согласия кивал головой. Все было именно так, и он сам участвовал в тогдашних переговорах. Он, может быть, не знал только об условии, поставленном Пушкиным своим противникам. Но какое значение имеет все это сейчас?

Пушкин говорил теперь, обратившись к Данзасу; он подчеркнул, что Геккерены и после свадьбы, невзирая на поставленное им условие, встречаясь с его женою в свете (виконт д'Аршиак слушал, ничем не подтверждая слов Пушкина, но и не опровергая его), продолжали свое дерзкое обхождение, оскорбительное для чести как самого Пушкина, так и его жены. Дабы положить этому конец, он и написал свое письмо барону Луи Геккерену.

Д'Аршиак снова утвердительно склонил голову. Оскорбительное письмо достаточно хорошо ему известно…

Но Пушкин вынул копию письма и снова полностью прочел текст. Вероятно, это доставило ему истинное удовольствие, хотя чопорный виконт д'Аршиак, несмотря на всю выдержку, не раз укоризненно хмурился…

Александр Сергеевич передал копию Данзасу.

– Поручаю тебе условиться обо всем. Но конец должен быть непременно сегодня.

И тогда виконт д'Аршиак решительно присоединился к словам поэта:

– Именно сегодня!

Виконт оставался в полном и приятном убеждении, что он и только он добился скорого конца своей настойчивостью.

Но каково было Данзасу! Еще несколько считанных минут – и придется посылать за каретами, мчаться за город и там давать знак к стрельбе.

Пушкин тотчас удалился, условившись, что будет ждать Данзаса в кондитерской Вольфа на Невском. А ведь Константин Карлович вступил в дело вовсе не для того, чтобы помочь какому-то светскому прощелыге стрелять в Пушкина как можно скорее. Ведь и он надеялся, что судьба поможет ему как-нибудь отвести от Пушкина вражий пистолет. Но как?

Подполковник Данзас, оставшись наедине с виконтом д'Аршиаком, не мог скрыть растерянности.

– Нам надлежит закрепить на бумаге условия дуэли, – спокойно сказал д'Аршиак, не обращая внимания на крайнее волнение гостя. – Вы хорошо понимаете, конечно, что в этом заключается важная обязанность секундантов. – Он взглянул на часы. – Времени у нас очень мало, приступим!..

Виконт коротко намечал эти условия, видимо давно им продуманные, останавливался, вежливо ожидая мнения Данзаса, и, не встретив возражения, тут же четким почерком записывал. Документ был немногословен:

«Противники становятся на расстоянии двадцати шагов друг от друга и в пяти шагах от барьеров, расстояние между которыми равняется десяти шагам.

Вооруженные пистолетами, противники по данному знаку, идя один на другого, но ни в коем случае не переступая барьера, могут стрелять.

После выстрела противникам не дозволяется менять места для того, чтобы выстреливший первым подвергся огню на том же расстоянии.

Когда обе стороны сделают по выстрелу, то, в случае безрезультатности, поединок возобновляется как бы в первый раз: противники становятся на то же расстояние, в двадцать шагов, сохраняются те же барьеры и те же правила».

– К сожалению, – объяснил д'Аршиак, – мы участвуем в столкновении, когда одной из сторон нанесены жесточайшие оскорбления. В таком случае минимальным результатом считается ранение одного из противников, притом такое, которое по тяжести своей лишает его возможности продолжать бой.

Данзас молчал. Ведь и Пушкин требовал условий наитягчайших.

– Разумеется, – продолжал д'Аршиак, – мы, секунданты, не можем допустить никаких объяснений между противниками…

– Но сами мы, – твердо сказал Данзас, – не можем упустить ни малейшей возможности к примирению…

– Если такая возможность обнаружится на поле боя? – виконт явно в это не верил.

Он перечитал условия дуэли и, не имея нужды оспаривать предположение Данзаса, в котором не было никакой вероятности, вписал в текст:

«Секунданты являются непременными посредниками во всяком объяснении между противниками на месте боя».

Подполковнику Данзасу давалась полная возможность видеть в этих строках надежду на примирение, если он такую надежду еще питал.

Условия были изготовлены в двух списках и подписаны секундантами. Виконт д'Аршиак опять взглянул на часы и пометил только что согласованный документ: «27 января 1837 г., 2 часа 30 минут».

Оставалось условиться о месте поединка и других подробностях.

Вскоре подполковник Данзас покинул французское посольство. Прохожие могли бы обратить внимание на почтенного офицера, находившегося, по-видимому, в крайнем потрясении. Иначе зачем бы ему жестикулировать и что-то бессвязно бормотать? Данзас шел чрезвычайно медленно. Как будто мог отвести этой медлительностью собравшуюся грозу. Но недалек путь от французского посольства до кофейной Вольфа.

Д'Аршиак в свою очередь немедленно выехал в голландское посольство. Дантес его ждал.

– Какие известия вы привезли, мой добрый д'Аршиак?

– Мы едем с вами за город, к комендантской даче.